Вся моя жизнь - Джейн Фонда

В тот день, когда мне исполнился пятьдесят один год, То м объявил, что любит другую женщину.

Моя жизнь перевернулась в одночасье – так безжалостно и убийственно, что я почувствовала себя инопланетянкой в чужом, недружелюбном мире.

Это случилось на Рождество 1988 года. Мы все: Трой, Ванесса, Лулу, Натали, Том и я – находились в Аспене, где снимали небольшую квартиру. Я не хотела портить отдых родным, поэтому никак не отреагировала – сделала каменное лицо, не подав и виду, что мне плохо. Дождалась, пока все ушли спать, и улеглась на диване в гостиной с романом Амоса Оза, время от времени отвлекаясь от чтения, чтобы порыдать.

Даже не думала, что мне доведется пережить столь сильную душевную боль и что такая боль бывает самой настоящей, физической. Казалось, каждая пора моей кожи кровоточила; в мое сердце, которое теперь весило сотню фунтов (я впервые поняла смысл выражения “с тяжелым сердцем”), будто вонзили кинжал. целый месяц я могла говорить только шепотом, не в силах была быстро двигаться и глотать пищу. Мое горло словно захлопнулось. Когда я вернулась в Лос-Анджелес, моя подруга Пола порекомендовала мне массаж, но я сбежала со стола, поскольку не могла вынести прикосновений к себе; удовольствия были мне противопоказаны. Меня изничтожили.

Возможно, вас удивляет, что прозвучавшее как гром среди ясного неба признание Тома так сильно на меня подействовало, – я ведь уже писала о трудностях в нашей семейной жизни и взаимном недопонимании. Это обнажило некую изначально существовавшую пропасть между нами и оставило меня лицом к лицу с болью и тоской, которые неизбежно следуют за крушением неудачного брака.

Не думаю, что Том ожидал такого конца. Возможно, он, как и многие другие, полагал, что его измены для меня не секрет, но и не повод для волнений. Может, в глубине души я понимала, что он неверный муж. Может, именно поэтому во мне вскипала злость, когда мы с ним занимались любовью.

Я сгорала от стыда. Очень долго никому ничего не говорила, даже Поле. Когда я наконец призналась ей, она забрала меня к себе. Неделю с лишним я провела с ней и ее мужем, Марком Розенбергом, в их доме на Уордсуорт-авеню, рядом с тем местом, где мы с Томом прожили больше десяти лет. Мне не хватало духу попросить Тома уйти.

Через несколько месяцев я всё-таки решила, что пора с этим кончать, вернулась домой, распихала Томовы пожитки по большим полиэтиленовым пакетам и выбросила их из окна в сад. Отпустило… самую малость.

Но не сильно. Для меня всё это было внове. Я всегда была сильным Одиноким рейнджером, и никогда еще боль не наваливалась на меня так, что мой обычный арсенал средств самозащиты оказался неэффективным. На абсолютно знакомой мне территории я потеряла все ориентиры. Я отправлялась за продуктами и сворачивала на обочину, так как меня сотрясали рыдания и я была не в состоянии вести машину. Я выходила и не могла взять в толк, почему всё еще сияет солнце, меня поражало столь неопровержимое доказательство равнодушия природы. Бледная голубизна неба, точно такая же, как вчера, придавала мыслям о вечности дальнейшего пути в одиночестве болезненную ясность. Смерть обрела отчетливые очертания, и помнится, я даже потребовала записать в нашем соглашении при разводе, что Тому не дадут слова на моих похоронах. Вообще-то я была уверена, что он из принципа попытается произнести речь, и не предполагала возможности для нас когда-нибудь восстановить дружеские отношения, которые могли бы это оправдать.

Я потеряла не столько “его”, сколько слитых воедино “нас”; “мы” – это Пасха на ранчо с моими костюмами пасхальных зайцев, спрятанными яйцами, катанием на груженных соломой возах, гимнами и кадрилью; это бейсбол с Троем и его товарищами по детской команде; “мы”, как я понимаю, удерживало нас от раздоров. И вот “нас” не стало. А мне был пятьдесят один год.

Позже выяснилось, что и Трой, и Ванесса знали о наших проблемах, но раз уж у нас с Томом не находилось сил поговорить друг с другом, тем более мы не обсуждали происходящее с детьми, а они не могли первыми начать разговор. Ванесса в сердцах пыталась что-то сказать, но я всегда обрывала ее. Когда мы объявили детям о разводе, Трою исполнилось пятнадцать, Ванессе – двадцать.

Ванесса работала в Африке вместе с Натали на съемках телевизионного фильма, режиссером которого был Вадим. Она вела занятия по языку, была фотографом в киностудии и помощником режиссера. Я не знала, как поступить. Я не привыкла обращаться к ней за помощью. Не хотела мешать ей, перекладывать на нее свои беды, к тому же мне было стыдно. Но Пола сказала:

– Немедленно позвони Ванессе. Она должна всё знать.

Ее слова показали мне, как отчаянно я нуждаюсь в том, чтобы Ванесса была рядом. Через несколько дней она вернулась домой, и это значило для меня гораздо больше, чем она могла предположить.

Ванесса недолюбливала Тома – точнее, ей не нравилось то, как я меняюсь рядом с Томом, не нравилось, что я отказываюсь от себя в угоду ему (впоследствии они стали добрыми друзьями). Помню, она сказала, видя мою печаль, скорее сама себе: “Постарайся понять, чего ты хочешь”. В этом выражались и ее давнишняя надежда на мой уход от Тома, и ее сочувствие.

Еще она сказала:

– Может, теперь ты будешь больше общаться с подругами, которых Том гонял.

– Он их гонял? – спросила я, желая услышать правду, ранее мне неведомую.

– Мама, – ответила Ванесса, закатив глаза от презрения к моей неспособности замечать то, что знали все на свете. – Как ты думаешь, почему Лоис, Джулия и Пола редко у нас бывают? Том их не любит, и это им известно. Он и тебя подавлял, только ты этого не понимала.

Том переехал в Санта-Монику, у него в квартире была комната для Троя, где тот в основном и жил. Меня обуял ужас: неужели Трой предпочел Тома мне? Я теряю сына? “Я видел, что нужен папе больше, чем тебе. Ему было хреново” – так он сейчас мотивирует свое решение. И он прав.

Я вспоминаю, как спросила подругу, что сказать Трою о нашем разводе, и получила совет: “Объясни ему, что ты чувствуешь”.

Объяснить, что я чувствую! Я-то знала, что не смогу этого сделать. Представьте себе, что вам хочется кого-то убить, – какой злобной руганью вы покрыли бы этого человека, – и вы поймете, что я тогда чувствовала. Я не могла вывалить такое на своего сына. Мой внутренний голос неуверенно подсказывал мне, что период бурных перемен закончится, озлобление пройдет, и я увижу, что всё делалось к лучшему, и даже буду благодарна Тому за то, что он ускорил процесс, – так и случилось, но на это ушло два года. Я много размышляла о том, как тяжело детям оказаться в положении яблока раздора между бывшими супругами и какой надо обладать выдержкой и мудростью, чтобы не слишком распускать свои эмоции. Однако я не хотела повторить того, что сделали со мной мои родители и я с Натали, когда покинула ее отца, – задавленные чувства и нежелание разговаривать на больную тему не позволяют детям выплеснуть свои тревоги. Надо было умудриться сделать это спокойно, без раздражения. Можно грустить, но не злобиться.