Владислав Ходасевич. Чающий и говорящий - Валерий Шубинский

Куприн пришел в ярость. 25 мая 1924 года в «Русской газете» появился его длинный текст под названием «Товарищ Ходасевич». Достаточно процитировать его завершение. Приведя фразу о «начинающих пролетарских писателях», сравнение с которыми должно было особенно его обидеть, Куприн пишет:

«С этим признанием я поздравляю товарища Ходасевича. Значит, он был в числе воспитателей и руководителей той семитысячной банды безграмотных сопляков с врожденной чесоткою языка, которая облаяла и оплевала все дорогое, чем духовно жила прежняя великая, интеллигентная Россия?..

Но если даже он обучал стихосложению этих ублюдков, то какая-то отдаленная жалостливая симпатия не позволяет мне верить тому, что, исполняя долг службы и повинуясь общему обычаю, Вл. Ходасевич писал оды по особо торжественным случаям: на пролетарский праздник, на выступление Троцкого, на приезд Дзержинского и на избавление Зиновьева от чирия. Нет, этого он не делал».

На это Ходасевич отвечать не стал, но конфликт не закончился. 11 июля Куприн в статье «Два юбилея», опубликованной все в той же «Русской газете», издевательски пишет о невероятной овации, которой на пушкинском вечере в Сорбонне было якобы встречено выступление Ходасевича — «начинающего, но высокоталантливого стихотворца»: «Тщетно более благоразумные зрители старались благоразумным шиканьем остановить пылких поклонников В. Ходасевича. Напрасно сам В. Ходасевич пробовал их урезонить: „Дамы и господа, я понимаю и ценю ваши восторженные чувства ко мне. Но будем все-таки приличными и справедливыми, вспомним, что сейчас не мой юбилей, а Пушкина. Поймите, что Пушкин отдельно, а я отдельно!“ Нет, толпа не вняла голосу любимца. До конца речи она кричала и аплодировала. Видно было только, как шевелятся губы и раскрывается рот славного стихотворца».

Удивительнее всего то, что спустя пять-шесть лет после подобного обмена любезностями Ходасевич и Куприн помирились и до конца жизни состояли в добрых отношениях.

5

В эти же месяцы мысли Ходасевича были заняты другой, несравнимо более серьезной полемикой, связанной с Пушкиным.

В 1923–1924 годах, в Саарове и позднее в Мариенбаде, Ходасевич решает написать книгу, в которой были бы собраны воедино его многолетние наблюдения над произведениями Пушкина. «Поэтическое хозяйство Пушкина» (такое название получил труд) частями публиковалось в «Беседе», а также в «Современных записках», «Русском современнике», «Воле России», «Днях», «Последних новостях». В начале 1924-го, еще не до конца дописав книгу, Ходасевич начал переговоры с издателями в России. Через Марию Будберг он связался с московско-ленинградским издательством «Книга»; но, не дожидаясь ответа, попросил Анну Ивановну на всякий случай поискать другого издателя. Для этого он передал ей оттиски из «Беседы» и копию рукописи одной ненапечатанной главы, посвященной «Русалке» Пушкина. Не поняв Ходасевича, Анна Ивановна предложила частному ленинградскому издательству «Мысль» (владелец Лев Вольфсон) недописанную книгу как готовую, а издатель сразу же купил ее и заплатил аванс.

Двадцать восьмого апреля 1924 года, узнав о случившемся, Владислав Фелицианович пишет бывшей жене:

«„Сердиться“, конечно, было бы глупо, потому что ты не хотела зла ни себе, ни мне. Но в очень трудное положение ты меня поставила. <…> Прошу несколько раз прочитать это письмо и поступить в точности, как я пишу. Итак:

1) Завтра я посылаю тебе рукопись всей книги. Посылаю на адрес Ионова[558]. Сходи в Госиздат и забери ее. <…>

2) Предложи рукопись Ионову для Госиздата. Если он возьмет, то верни аванс „Мысли“, получив из Госиздата. Если Ионов не возьмет книгу, то скажи „Мысли“, чтоб она издала книгу в том виде, который я посылаю, а не по твоему тексту. <…> Одни только „беседовые“ заметки плюс „Русалка“ — ничего не стоят. Мне будет за такую книгу стыдно. <…>

3) Кроме того, очень важно, чтобы книга набиралась не с листов, которые у тебя есть, а с посылаемых мною, т. к. в них много поправок и дополнений. <…>

5) Однако если „Мысль“ категорически откажется печатать все 13 (или 13 ½) листов, то в крайнем случае согласись печатать те 9 (или 10) листов, которые ты ей продала. Но в этом случае я требую, чтобы на титульном листе стояло:

В. Х<одасеви>ч. „Поэтич<еское> хоз<яйство> Пушкина“. Часть первая»[559].

Ни одно из требований автора, кроме последнего, исполнено не было. Более того: к опечаткам «Беседы», пунктуально воспроизведенным «Мыслью», добавились новые; большая заметка о «Русалке» Пушкина, разделенная звездочками на мелкие фрагменты (числом 19), превратилась в 19 самостоятельных заметок; наконец, книга подверглась неграмотной редактуре: чья-то рука вписывала в рукопись Ходасевича неуместные эпитеты и искаженные цитаты. Прочитать корректуру Анне Ивановне не дали: «Мысль» торопилась выпустить книгу к пушкинскому юбилею.

Все это привело Ходасевича в ярость. В сдвоенном шестом-седьмом номере «Беседы» он напечатал гневное письмо, в котором перечислил все эти безобразия и объявил, что вынужден «отказаться от всякой ответственности за книгу в этом виде»[560]. От гонорара он, однако, позволить себе отказаться не мог. Поскольку парижские заработки были очень скудны, поэт рассчитывал, что Анна Ивановна половину суммы передаст ему (речь шла о 250–300 рублях; зарплата мелкого служащего в СССР в ту пору составляла 35–40 рублей в месяц), но, судя по всему, та уже привыкла воспринимать российские заработки бывшего мужа как законные алименты, и Владислав Фелицианович не стал настаивать. Картина мало походит на ту, что рисует Анна Ходасевич в своих мемуарах: «Я часто получала от него письма с какими-то реальными указаниями, где и когда можно получить деньги и посылки, но это как-то не всегда получалось. Единственное, что я получала какое-то время, — это паек из Дома ученых»[561]. Но будем снисходительны к этой в самом деле несчастной и обиженной женщине: по крайней мере, тогда, в 1920-е годы, она никому из знакомых не говорила о «Владе» худого слова.

Хотя и куцая, безграмотно изданная книга эта вызвала немало критических откликов и породила довольно бурную дискуссию. Прежде, чем этой дискуссии касаться, следует сказать несколько слов о принципах и идеях Ходасевича-пушкиниста, какими сложились они к середине 1920-х; по существу, они являются развитием идей и принципов Гершензона.

Во-первых, Ходасевич использует гершензоновский метод медленного чтения, включающий углубленный и зачастую интертекстуальный анализ каждой фразы, строки, каждого элемента текста. Не исключено, что этот метод восходит к еврейской традиции изучения и толкования Торы, с которой Гершензон мог соприкоснуться в детстве, по крайней мере, на элементарном уровне. Неслучайно Льву Яффе московский пушкинист напомнил «раввина из местечка»: «С подвижничеством раввина корпел он над ученьем и работал, только его ученьем были российская история, декабристы, исследование пушкинской поэзии и проблематика русской литературы»[562]. Другое дело, что в своем отношении к «учению» Гершензон был зачастую похож на дерзкого и вдохновенного хасидского цадика, больше полагающегося на свою интуицию, чем на традицию и рациональный анализ. Может быть, сказался и профессиональный опыт филолога-классика (Гершензон начинал свою научную деятельность с монографии об Аристотеле): для античников «медленное чтение» — норма.