По большому льду. Северный полюс - Роберт Эдвин Пири

Размер иглу зависит от количества людей, которые будут в нем жить. Если в иглу будут жить трое, то внутри оно будет примерно пять на восемь футов; если пятеро, то где-то восемь на десять, чтобы было достаточно места для спального помоста.

Четверо взрослых мужчин могут соорудить такой снежный дом за час. Каждый достает нож-пилу из стойки нарт и приступает к работе, выпиливая блоки из затвердевшего снега. Полотно ножа-пилы имеет длину около 18 дюймов, один его край заточен, как у ножа, а второй – как у пилы. Заготавливают снежные блоки разного размера: для нижнего ряда выпиливают более толстые и тяжелые, чем для верхних рядов, причем внутренняя сторона у всех блоков имеет полукруглый изгиб, и когда они складываются вместе, то образуют окружность. Толщина стен зависит от плотности снега. Если он очень плотный, то стены можно делать толщиной всего несколько дюймов, а если рыхлый, то блоки делаются потолще, чтобы они могли выдержать тяжесть верхних блоков. Толщина блоков для нижнего слоя достигает иногда двух-трех футов, а высота – около двух футов, но бывают и гораздо тоньше, здесь нет железных правил.

Когда заготовлено достаточное число блоков, один из эскимосов занимает позицию в центре будущего жилища, обычно у покатого края большого снежного сугроба. После этого остальные приносят блоки и укладывают их по кругу торцами друг к другу, располагая их так, чтобы они образовали овал вокруг стоящего в центре, а он соединяет и плотно подгоняет блоки, проворно орудуя ножом. Второй ряд укладывается поверх первого, но так, что он чуть наклонен внутрь; последующие ряды продолжают эту постепенно уходящую вверх спираль, причем каждый следующий ряд имеет несколько больший наклон внутрь; каждый блок поддерживается соседними. Так продолжают до тех пор, пока наверху не останется небольшое отверстие, которое заполняется одним блоком.

Когда уложен этот последний блок, стоящий в центре иглу тщательно подгоняет его по форме. Сначала он выталкивает его через отверстие вверх, потом опять возвращает на место, поворачивает, обрезает ножом все лишнее, чтобы он входил в отверстие точно, как ключ в замочную скважину и плотно закрывал отверстие; по форме он очень похож на ячейку пчелиных сот.

В одной из боковых стен, внизу, вырезается отверстие, в которое можно проникнуть только ползком. Через это отверстие из иглу выбрасываются излишки снега. В заднем конце жилища покатый сугроб выравнивают для того, чтобы соорудить там спальный помост, а перед ним в полу выбирают слой снега глубиной около фута, чтобы там можно было стоять во весь рост; там же ставят керосинку.

Затем устраивается спальное место и вносятся кухонные принадлежности. Когда собаки накормлены и привязаны на ночь, в иглу заползают люди, входное отверстие закрывается большим снежным блоком, который при строительстве дома тоже плотно подгоняется по форме и размеру с помощью ножа-пилы, и все готово к ночлегу.

Вскоре после того, как разожгут керосинку, в иглу становится довольно тепло, поэтому люди, уставшие после длительного перехода, обычно мгновенно засыпают. Бессонницей в Арктике не страдают.

Делая вылазки, мы никогда не брали с собой будильников. Первый, кто просыпался, смотрел на часы, и если пора было отправляться в путь, будил остальных. Позавтракав, мы разбирали лагерь и двигались дальше.

На этот раз я отказался от участия в зимних вылазках, а оставался на судне, еще раз продумывая и уточняя детали плана весенней кампании – санного похода на Северный полюс. Я подверг основательному пересмотру конструкцию нарт Пири, внес несколько предложений по усовершенствованию деталей одежды, проверил на практике работоспособность той спиртовой горелки, которую сконструировал для весеннего похода, и, экспериментируя, выяснял, как эффективнее всего расходовать спирт и каков оптимальный размер льдин для растапливания и т. д. Кроме того, важнейшим фактором успеха в санном походе является вес перевозимых грузов, и мы неустанно работали над тем, чтобы укомплектовать запас необходимого снаряжения и продуктов с максимальной эффективностью при минимальном весе и объеме. Чтобы расслабиться, в свободное время я осваивал новый метод набивки чучел.

Где-то в середине ноября над люком главной палубы «Рузвельта» мы соорудили большое снежное иглу и, назвав его студией, вместе с Борупом приступили к серии экспериментов по фотосъемке наших эскимосов. Они скоро привыкли к своим изображениям на бумаге и зарекомендовали себя весьма терпеливыми моделями. Кроме того, экспериментируя с выдержкой в диапазоне от 10 минут до 2–3 часов, мы получили довольно удачные снимки при лунном свете.

В этой последней экспедиции я не позволял себе ни мечтать о будущем, ни надеяться, ни страшиться. В экспедиции 1905–1906 годов я слишком много мечтал; в этот раз у меня было больше знания. Слишком часто в прошлом я натыкался на непреодолимые препятствия. Как только я ловил себя на том, что начинаю строить воздушные замки, я сразу же либо принимался за работу, требующую большого умственного напряжения, либо шел спать. Порой отогнать от себя радужные мечты бывало непросто, особенно во время одиноких прогулок у кромки ледяного припая под полярной луной.

Вечером 11 ноября мы наблюдали яркую параселену – два отчетливых гало и восемь ложных лун в южной части неба. Это явление вызвано присутствием в воздухе кристаллов льда и не так уж необычно для Арктики. На этот раз внутреннее гало имело одну ложную луну в зените, вторую – в надире, кроме того, по одной справа и слева. Во внешнем гало располагались еще четыре ложные луны.

Иногда в летний период наблюдается паргелий, аналогичное явление, связанное с солнцем. Мне доводилось видеть ложные солнца – или солнечных собак, как их называют моряки – настолько близко, что самое нижнее из них, казалось, упало на песчаный берег в нескольких ярдах от меня. Когда я поворачивал голову, оно то исчезало, то появлялось в поле зрения. Настолько приблизится к горшку с золотом, который якобы зарыт у основания радуги, мне еще ни разу не удавалось.

Ночью 12 ноября ледяной пак пролива, которому более двух месяцев, казалось, не было никакого дела до нашего навязчивого присутствия, вдруг восстал в гневе и предпринял попытку вышвырнуть нас на столь же недружелюбный берег.

Весь тот вечер сила ветра неуклонно нарастала, и около половины двенадцатого наш корабль начал жаловаться, скрипеть, стенать и бормотать что-то самому себе. Я лежал на койке и слушал, как ветер гудит в снастях. От света луны, струящегося сквозь иллюминатор, по каюте блуждали смутные тени. Ближе к полуночи к издаваемым кораблем стенаниям добавился еще один звук, не предвещавший ничего хорошего – скрежет ломающегося в проливе льда.

Я быстро натянул на себя одежду и вышел на палубу. Вода стремительно прибывала, и влекомые стихией ледяные массы проносились мимо мыса. Лед между нами и наружным паком, гудел и ревел под нарастающим давлением прибывающей воды. В лунном свете было видно, как начал ломаться и тороситься пак за краем припая с внешней от нас стороны. Несколько минут – и вся масса льда пришла в движение – льдины с яростным ревом ломались, теснили друг друга, кувыркались, одни поднимались вверх, другие проваливались вниз; у края ледяного припая в двадцати футах от нашего судна вздыбилась огромная льдина высотой футов в тридцать. Эта торосившаяся масса все увеличивалась в размерах, постепенно надвигаясь на нас. Сидевший на мели правый борт судна прижало к ледяной глыбе так, что он вдавился у кормы, когда по судну пришелся удар огромной льдины. Судно вздрогнуло, но ледяная глыба не шелохнулась.