Суворов и Кутузов - Леонтий Раковский

У дворца герцогини Кастильоне не расходился, все время стоял народ: ждали, не выйдет ли Суворов.

Вечером весь город расцветился огнями.

В городском театре была приготовлена пышная встреча Суворову, но он никуда из дворца не поехал, – был на балу у своей хозяйки. Герцогиня Кастильоне, с согласия Суворова, пригласила к себе всю миланскую знать. Суворов явился в парадном фельдмаршальском мундире. Он поразил всех, особенно дам, своей изысканной любезностью, весельем и остроумием.

На следующий день, 19 апреля, миланцы могли хорошо разглядеть фельдмаршала Суворова: он присутствовал на молебствии в знаменитом миланском соборе.

По улицам рядами стояли войска. Суворов ехал в вызолоченной карете, в белом австрийском фельдмаршальском мундире со своими орденами.

Архиепископ во всем облачении встретил его при входе в собор. В соборе для фельдмаршала было устроено возвышение, покрытое красным бархатом, с золотыми кистями и золотой цепью вокруг.

Громадный собор едва вмещал всех желающих присутствовать при богослужении.

Так же торжественно Суворов вернулся во дворец к обеду.

Обед у Суворова прошел очень живо.

Фельдмаршал шел к столу в прекрасном настроении. К обеду кроме русских генералов Розенберга, Багратиона, Милорадовича, Горчакова были приглашены австрийские с Меласом во главе. Тут же присутствовал какой-то итальянский поэт, курчавый, точно баран, и с бараньими глазами молодой человек в нарядном шелковом кафтане. Поэт поднес фельдмаршалу Суворову свою поэму «Освобожденная Италия».

Пройдя к столу, Суворов громко и внятно прочел: «Pater noster».^[102]

– Сегодня у меня за столом два высокопревосходительства, – садясь, весело сказал он, поглядывая на своих соседей справа и слева: Розенберга и Меласа. – Папа Мелас, вам необходимо научиться говорить по-русски. Скажите «высокопревосходительство».

– Фьий… Фийсок… – потел с натуги старый Мелас.

– Высокопревосходительство, – нагибался к нему Суворов.

Но у папы Меласа так-таки ничего не получалось. Ему никак не удавалось преодолеть это трудное «ы».

– Русский язык – богатый, прекрасный. Ломоносов в своей грамматике так о нем сказал: Карл Пятый говаривал, что испанским языком с Богом, французским с друзьями, немецким с неприятелем, итальянским с женщинами говорить прилично. Но если бы, говорит Ломоносов, Карл Пятый российскому языку был искусен, то нашел бы в нем великолепие испанского, живость французского, крепость немецкого и нежность итальянского. Вот, папа Мелас, каков наш язык! А у вас в армии есть переводчики?

– Нет, – сконфузился Мелас.

– Ах так. Я же вам буду писать только по-русски! – шутлива пригрозил Суворов. – Военному человеку вообще надо знать языки. Я стараюсь изучить язык тех, с кем воюю. В Турции выучил турецкий, в Польше – польский, в Финляндии – финский…

– Ваше сиятельство, а вот извольте послушать, как пятеро моих мушкатеров изъяснялись, не зная языках, – сказал через стол Милорадович.

– А ну-ка расскажи, Мишенька.

– В пути мы стали на дневку в одном городке. Пятерым молодцам из первой роты отвели дом одной старушки. Она приняла наших очень радушно – сразу усадила за стол, поила-кормила до отвалу. Мушкатеры благодарят ее, а та не понимает. «Эх, старуха такая бестолковая!» – говорят. А унтер-офицер Огнев – вы его, ваше сиятельство, изволите знать…

– Как же, знаю! Ильюха Огнев. Прекрасный солдат. Сорок лет вместе с ним служим!

– Так вот Огнев и говорит: «Знаете, братцы, наденем-ка мы амуницию, станем во фрунт и отдадим старушке честь по-нашему, по-солдатски!» Встали, надели амуницию. Старуха смотрит с удивлением: куда это они так скоро? Выстроились тут же в комнате, Огнев скомандовал: «На караул!»

– И старуха поняла?

– Поняла, ваше сиятельство! Хохотала до слез, обнимала…

– Русский солдат найдется. Русский солдат гостеприимен сам и гостеприимство ценит. Вот и меня здесь встретили радушно. Как бы только миланский фимиам не затуманил голову! Теперь пора рабочая!

Суворов взглянул на поэта:

– О чем вы думаете?

Поэт почти ничего не ел. Держа палец под глазом по итальянской привычке, он внимательно смотрел на Суворова.

– Воображаю себя в шатре Агамемнона, где сижу в совете греческих полководцев. И как будто уже вижу падение Трои, – сказал он, видимо, давно приготовленную фразу.

– Люблю Гомера, но не люблю десятилетней троянской осады. Какая медлительность. Сколько бед для Греции! Не могу быть Агамемноном: я бы не поссорился с быстроногим Ахиллесом. Люблю друга Патрокла за быстроту. Где появляется он, там врага нет.

Суворов поднял бокал с вином.

– Честь и слава певцам – они мужают нас! А давно была Троянская война? – вдруг спросил он у Меласа.

Папа Мелас поперхнулся. Видимо, вопрос застал его врасплох. Когда была Троянская война, он не знал, но боялся прослыть нихтбештимтзагером.

– Т-тысячу лет до Рождества Христова, – наугад поспешно ответил он.

– Как давно, помилуй Бог! – улыбнулся Суворов, понявший смущение почтенного генерала.