Айседора Дункан. Модерн на босу ногу - Юлия Андреева

Есенин и Дункан вернулись в Россию в 3 августа 1923 года. На перроне их встречал Илья Шнейдер. «Вот я привезла этого ребенка на его Родину, но у меня нет более ничего общего с ним…» – четко произнесла Айседора по-немецки, после чего, сдав бывшего возлюбленного, что называется, с рук на руки, направилась к поджидающей ее пролетке. Словно не замечая ледяной тон жены, Есенин поднял свои чемоданы и, как ни в чем не бывало, устремился за ней.

После обеда и непродолжительного отдыха было решено, что Дункан отправится к своим ученикам, которые в это время отдыхали в деревне Литвиново. Предположив, что, расставшись с Сергеем Александровичем, Айседора будет вынуждена поехать одна, Илья Ильич предложил свою помощь, он же отыскал легковую открытую машину, на которой собирался доставить Дункан с ее багажом и подарками Ирме и дунканятам. Но в час отъезда рядом с Айседорой сидел Сергей Есенин.

Когда до Литвинова оставалось рукой подать, мотор заглох, и пришлось идти пешком. Быстро темнело, Илья Ильич знал дорогу, но чем дальше они заходили в лес, тем глуше и страшнее становилось вокруг. Вскоре Айседора и Сергей окончательно потерялись в незнакомом месте, не веря своему проводнику и прикидывая, получится ли развести костер и дождаться утра. Неизвестно чем бы закончилась эта незапланированная прогулка, но неожиданно перед путниками показались движущиеся огоньки, которые приближались, пока на поляну не выбежала целая толпа крошечных человечков в плащах с капюшонами и с факелами в руках. Нет, это были не гномы, и искали они не Белоснежку, это напуганные отсутствием Айседоры дунканята и их учителя вышли в лес навстречу своим запоздавшим гостям.

Просторный деревянный дом оказался чисто убранным и украшенным полевыми цветами, гирлянды из цветов лежали на столе, цветы стояли в вазах и больших банках. Айседора без устали обнималась с маленькими танцовщиками, которые утром сразу же после завтрака потащили Дункан и Есенина в парк, где танцевали в их честь. Несколько дней пролетело в постоянном празднике, Есенин и Дункан наперебой болтали о своем свадебном путешествии и о тех городах, которые удалось посетить. «.Когда рассказывали о первом посещении берлинского Дома искусств и “Кафе Леон”, Айседора вдруг, восторженно глядя на Есенина, воскликнула:

– Он коммунист!

Есенин усмехнулся:

– Даже больше…

– Что? – переспросил я.

– В Берлине, в автобиографии, написал, что я “гораздо левее” коммунистов. Эх хватил! А вступлю обязательно!»¹⁹⁶

Дунканятам не обязательно знать обо всех неприятностях, постигших Айседору за границей, но мы-то с вами знаем и не будем делать вид, будто все у них прошло гладко. Так, например, из признаний самого Есенина редактору «Красной нови» Александру Константиновичу Воронскому¹⁹⁷: «Ну, да, скандалил, но ведь я скандалил хорошо, я за русскую революцию скандалил»¹⁹⁸. После чего рассказал о том, как в Берлине на вечере белых писателей он требовал «Интернационал», а в Париже стал издеваться над врангелевцами и деникинцами в отставке, ставшими ресторанными «шестерками». Разумеется, в обоих случаях он был бит, и чудо, что не убит и не искалечен. Впрочем, на счет «коммуниста» Есенин, пожалуй, погорячился. Сразу же по приезду он посещает редакцию «Красной нови», где заявляет буквально следующее: «Будем работать и дружить. Но имейте в виду: я знаю – вы коммунист. Я – тоже за советскую власть, но я люблю Русь. Я – по-своему. Намордник я не позволю надеть на себя и под дудочку петь не буду. Это не выйдет»¹⁹⁹.

Или вот еще: в своей книге «Красная нить судьбы» Б. Соколов цитирует слова Сергей Александровича: «Да, я скандалил, мне это нужно было. Мне нужно было, чтобы они меня знали, чтобы они меня запомнили. Что, я им стихи читать буду? Американцам – стихи? Я стал бы только смешон в их глазах. А вот скатерть со всей посудой стащить со стола, посвистеть в театре, нарушить порядок уличного движения – это им понятно. Если я это делаю, значит, я миллионер, мне, значит, можно. Вот и уважение готово, и слава и честь! О, меня они теперь лучше помнят, чем Дункан». Иными словами, Есенин в своих выступлениях приблизился к понятию артистического перформанса. На полтора года нахождения за границей его стихами сделались его поступки. Резкие, шокирующие, болезненные, подчас страшные.