Повседневная жизнь французов при Наполеоне - Андрей Иванов

Австриец: Ну что, француз, приехал-таки ваш король?

Француз: У нас нет короля, и мы не хотим его.

Австриец: Разве Бонапарт не король ваш?

Француз: Нет, он наш генерал.

Австриец: Ну так будет королем, вот увидите. А все-таки он будет молодчина, если даст нам мир.

Генерал Марбо получил назначение в Итальянскую армию и выехал из Парижа вместе с сыном. В Лионе они встретили Бонапарта-триумфатора, который в самом деле вел себя как будущий король.

Старший и младший Марбо сели на корабль и поплыли по Роне. Несмотря на маловодье, отец и сын преодолели опасные мели, но на подступах к Пон-Сент-Эспри в дело вмешался мистраль. «Корабельщикам не удалось выгрести к берегу, — писал впоследствии сын^[72]. — Вместо того чтобы работать, они потеряли голову и принялись молиться Богу, в то время как течение и яростный ветер несли судно прямо на мост! Еще миг, и мы врезались бы в мостовую опору и потонули, но тут отец и мы все, схватив багры и едва успев встать с ними на носу, оттолкнулись от опоры, на которую нас сносило. Толчок был таким сильным, что мы повалились на скамейки, зато лодка отклонилась в сторону и чудом сумела пройти под аркой моста…»

Отец и сын преодолели препятствия, а что Бонапарт? И тут все «по плану»: «Это было в первых числах ноября 1799 года, так как в Немуре, в двадцати или двадцати пяти милях от Парижа, мы узнали о событиях 18 брюмера (или 9 ноября 1799 года), совершившихся накануне, — пишет Стендаль. — Мы узнали о них вечером, я мало что понял в них и был восхищен тем, что молодой генерал Бонапарт сделался королем Франции».

Наполеон, этот «необъяснимый феномен», человек, «дивящий своими делами и непроницаемый в своих замыслах», как писалось в одной брошюре того времени, достиг высшей власти в государстве!

На стенах столичных домов были расклеены объявления о смене режима. Рабочие предместий молчали. А буржуазный Париж, уставший от войн и переворотов, предался веселью. Любой намек на 18 брюмера, сделанный со сцены, встречали аплодисментами.

В Опере, в то время носившей имя Театра Республики и Искусств, давали «Караван». Герой пьесы Сен-Фар «своим мужеством избавил нас от смерти и грабежа». Ясно, кого напоминает этот Сен-Фар! Зрители аплодируют, кричат «bis», требуют повторения куплета.

На улицах появляются глашатаи, провозглашающие консульство. За ними следуют факелоносцы. Звучат трубы, бьют барабаны. Энтузиасты обнимаются с криками: «Долой тиранов! Мир!»

Прокламацию о событиях 18 брюмера зачитывают с театральных сцен и в популярных кафе. Везде она вызывает овации.

Кондитеры продают сахарные фигуры Бонапарта с надписями: «Франция обязана ему победой, а будет обязана миром».

А чем страна обязана Жозефине? Супруга героя старается украсить доселе унылые покои Люксембургского дворца. Женщины, посетившие приемы четы Бонапарт, с восторгом вспоминают великолепный чайный стол, за которым умещались двадцать человек, и золоченую деревянную колонну на мраморном пьедестале, увенчанную редкими цветами.

— А все-таки эстетика несомненно выиграла от 18 брюмера, — говорят они.

Сразу после переворота Наполеон долго беседовал с аббатом Сиейесом^[73] о положении в стране. Затем видный политик Сиейес, ранее рассчитывавший занять самую высокую должность в государстве с помощью Бонапарта, пошел ужинать с близкими друзьями. Когда слуги покинули комнату, он снял головной убор и бросил его на пол, воскликнув при этом:

— Господа, республики больше нет, она умерла! Я сегодня беседовал с человеком, который является не только великим генералом, но он также способен на все и к тому же он знает все. Он не нуждается ни в советниках, ни в помощниках; политика, законы, искусство правления также знакомы ему, как и командование армией. Он молод и решителен. С республикой покончено.

— Но в том случае, если он станет тираном, потребуется кинжал Брута^[74]! — закричали честные республиканцы.

— К сожалению, друзья, тогда мы попадем в руки Бурбонов^[75], что еще хуже, — ответил аббат.

Они не зря беспокоились — скоро французское общество станет совершенно неузнаваемым.

— Наши армии десять лет сражались, чтобы мы стали гражданами, а мы вдруг превратились в подданных! — сокрушался Мари Жозеф Шенье^[76].