Песнь крови - Энтони Райан

В ненатянутом виде большой кумбраэльский лук имеет более пяти футов в длину. Он делается из сердцевины тисового дерева. Он бьет на две сотни шагов, а в умелых руках – и на все три, и с близкого расстояния вполне способен пробить кирасу. Тот лук, что держал в руках Ваэлин, был слегка потолще большинства из них, и отполированная до блеска древесина говорила о том, что стреляли из него много и часто. Хозяин лука был весьма меток: он выпустил стрелу со стальным наконечником прямо в одоспешенную грудь некоего Мартиля Аль-Джелнека, обходительного молодого аристократа, обожавшего поэзию и имевшего несколько утомительную склонность непрерывно рассказывать о своей невесте – по его словам, самой прекрасной и доброй деве во всем Азраэле, а то и во всем мире. Увы, увидеться с нею ему было более не суждено. Глаза у него были открыты, но лишены каких-либо признаков жизни. Губы были испачканы кровью и рвотой – признаками мучительной смерти: кумбраэльские лучники имели обыкновение смазывать наконечники своих стрел смесью корня джоффрила и гадючьего яда. Хозяин лука лежал в нескольких ярдах. Из руки у него торчала стрела Ваэлина, а шея была сломана в результате падения с березы, на которой он прятался.

– Ничего, – сказал Баркус, пробираясь через сугробы. Рядом с ним шли Каэнис и Дентос. – Похоже, он был один.

Баркус пнул голову убитого лучника – голова безвольно мотнулась на сломанной шее, – и опустился на колени, чтобы обобрать труп.

– А куда делись все солдаты? – спросил Дентос.

– Разбежались, – сказал Ваэлин. – Вероятно, вернувшись в лагерь, мы найдем большинство из них там.

– Трусы проклятые! – Дентос посмотрел на Мартиля Аль-Джелнека. – Что, они его не любили, что ли? По-моему, он был довольно славный малый, ну, как для благородного.

– Эти так называемые «солдаты», брат, – сброд, который удалось нагрести по варинсхолдским темницам, – сказал ему Каэнис. – Они верны лишь самим себе, и никому более.

– Коня его нашли? – спросил Ваэлин. Ему совсем не улыбалось тащить покойного аристократа в лагерь на себе.

– Норта сейчас приведет, – сказал Баркус, вставая и побрякивая несколькими медяками, которые он нашел в карманах лучника. Баркус бросил Ваэлину кумбраэльский колчан. Стрелы в нем были черны, как уголь, и оперены вороновыми перьями. Их враги любили расписываться под своей работой. – Себе хочешь оставить? – Баркус кивнул на лук. – А то я мог бы выручить за него десяток серебряных, когда вернемся в город.

Ваэлин стиснул оружие.

– Я хотел поучиться из него стрелять.

– Ну удачи тебе! Насколько я знаю, эти ублюдки этому всю жизнь учатся. Владыка фьефа заставляет их тренироваться каждый день.

Баркус взглянул на жалкую горсть медяков у себя на ладони.

– Вот только платит он им что-то маловато.

– Эти люди сражаются за своего бога, а не за своего лорда, – сказал Каэнис. – Деньги не представляют для них особого интереса.

Они стащили с Аль-Джелнека доспехи и взвалили его поперек седла его собственного коня. Баркус потянулся было за кошельком убитого, но Норта ударил его по руке.

– А что такого, ему-то уже не понадобится!

– Ради Веры, Баркус! – рявкнул Норта. – Мы уже семь месяцев как покинули Дом. Можешь больше не воровать.

Баркус пожал плечами:

– Ну, я уже привык.

«Семь месяцев», – думал Ваэлин, пока они возвращались в лагерь. Уже семь месяцев они охотились за кумбраэльскими отрицателями в лесу Мартише с помощью – если можно так выразиться, – Линдена Аль-Гестиана и его свежесозданного пехотного полка. Линдена Аль-Гестиана, который почему-то зажился на месяц дольше срока, назначенного королем. И с каждым днем Ваэлин все сильнее чувствовал, как тяготит его навязанная сделкой ноша.