Дети богини Кали - Анастасия Баталова

Когда Онки уже входила в будку пропускного пункта и оглянулась в последний раз, Саймон не отвел своих огромных влекущих глаз, он подарил ей на прощание долгий отчаянно-нежный взгляд, впервые, наверное, не побоявшись выдать себя…

Онки думала уже о «ЦветкеДружбы», о девочках, о Малколме, недавно ступившем на тропу борьбы за правое дело… И в первый момент она почти ничего не почувствовала, поймав этот взгляд. Такой долгожданный, выстраданный ею взгляд. Свидетельство её полной и окончательной победы…

Лавинная обжигающая радость, словно большой ушат ледяной воды после парной, накрыла её несколько мгновений спустя, после того, как захлопнулась дверца автомобиля…

«Ну и леший с ним, даже если он никогда не позволит мне себя поцеловать, я буду знать, это только из одного упрямства, а на самом деле он был бы на седьмом небе, если бы я не спасовала тогда и всё-таки поцеловала его, просто так, без всякого разрешения…»

Машина неслась сквозь залитые солнцем поля; Онки, томно развалившись на заднем сидении, умиротворенно улыбалась сама себе.

С шестнадцати до двадцати одного Малколм жил словно бабочка, беззаботно порхающая знойным летом с цветка на цветок, он переходил от одной поклонницы к другой, проводя практически всё своё время в развлечениях и удовольствиях; не работая ни дня, он швырял деньгами направо и налево — такому изобилию эксклюзивных рубашек, элегантных шарфов, дизайнерских пальто, хорошеньких мужских муфт и бриллиантов мог бы позавидовать даже супруг какой-нибудь акулы крупного бизнеса. Но век кокота короток — этого он не мог не понимать, да и природная порядочность давно уже подсказывала ему, что всякое существо должно посильно служить благу, и потому, когда Онки предложила ему вступить в общественную организацию «ЦветокДружбы», Малколм согласился легко и радостно.

— Теперь твоя красота будет спасать мир, — с уверенностью пообещала ему деятельная нордовская соученица, — если не весь целиком, то какие-нибудь кусочки — непременно.

За поразительно нежную кожу, мягко светящуюся в полной темноте, Малколму дали прозвище — Лунный Свет. Поклонниц эта его особенность поначалу настораживала, но потом бесповоротно очаровывала. Факт свечения бесполезно было отрицать, его замечали все, кому приходило в голову целомудренно погасить люстру перед тем, как начать раздевать Малколма. Разумеется, почти каждая из девушек пыталась выведать у кокота его секрет, но никому это так и не удалось по той простой причине, что он сам этого секрета не знал. Диалог всегда выглядел примерно так:

— Отчего это с тобой? Прежде я никогда не видела такой яркой кожи. Точно ты обсыпан мельчайшей искрящейся пыльцой…

— Не знаю.

— Да брось… Наверняка это одна из твоих профессиональных штучек. Надо же как-то выделяться среди тысяч других… Колись, ты пользуешься таинственным кремом с микроскопическими люминесцирующими частицами?

— Нет.

— Ты что, святой? И это у тебя нимб?..

— Ну что вы… С моей-то профессией… Уж где точно не стоит искать благочестивых праведников, так это в публичном доме… Я, наверное, родился такой. Сам по себе. Светлячки ведь бывают.

После этого разговор обычно заканчивался. Но сомнения оставались. Многие дамы полагали, что Малколм просто придумал себе выгодный маркетинговый ход. Дело известное: каждый судит в меру своей испорченности. В последнее время его клиентками становились исключительно топ-менеджеры крупных компаний.

Лунный Свет.

Это сочетание слов передавалось из уст в уста и стало известно многим богатым и влиятельным особам. Светящийся мальчик. Диковинка. Очень многие хотели взглянуть, потрогать, отведать. Купить себе немного лунного света. Малколм стал своего рода знаменитостью. Цена его росла. В самом деле, не может же такое экзотическое удовольствие, как вполне одушевленная домашняя луна, стоить дешево?

Лунный Свет.

Прозвища давали всем юношам подобного сорта, их по ним узнавали, и взлетевшим на вершину успеха, на гребень жизни, считался тот, чье прозвище, шепотом произнесенное дамой в кругу её подруг, вызывало загадочные улыбки, смущенные кивки и одобрительные подмигивания…

Ах, этот удивительный, тонкий мир высокого порока! Он полон своих тайных знаков, которых неискушённый не заметит даже в упор, он говорит на своём языке, этот зыбкий мир, на языке полутонов и полунамеков — юноши-кокоты, собираясь на великосветские балы или закрытые вечеринки всегда надевают смокинг и черную бабочку с едва заметной, будто росинка, стразой — так просто! — и достаточно внимательной леди ничего не требуется объяснять.

Аллис Руэл была поспешна, неласкова, и, казалось, отдавала дань некой традиции, ища плотских утех, а на самом деле не получала от них никакого удовлетворения.

Она сидела на диване подобравшись, обёрнутая белой простынёй, под которой тощие ноги, согнутые в коленях, торчали точно какой-то грубый каркас; куря сигарету, она задумчиво откидывалась, клала стриженый затылок на спинку дивана. Длинные жилы на ее шее напрягались, крепко выпирая из-под кожи.

«Злой скелет,» — подумал Малколм. Впервые за всю жизнь ему довелось быть близким с женщиной, к которой он испытывал откровенную неприязнь.

Новая служба требовала от него преодоления определённого морального барьера, поскольку прежде ему не приходилось использовать свою красоту в корыстных целях — он просто любил женщин, а они любили его — теперь же все его действия были подчинены выполнению определённого плана, и Малколм даже радовался тому, что Аллис ему совсем не нравится, ведь случись между ними роман, он просто не знал бы, как поступить. Сама о том не ведая, она помогала ему: дело было не только во внешности Аллис — да и в ней тоже, чего таиться, — но и в её манере общения, обрывистой, грубой и чуть свысока, когда она что-то говорила, нужно было догадываться, что имелось в виду, будто бы ей лень было закончить фразу или, к примеру, растолковать проскочившие в ней термины. Она будто бы самоутверждалась за счёт тех, кто провожал её недоумённым взглядом.

Это немало удивляло, но, зная, скорее всего, о своей непривлекательности, Аллис даже не думала исправляться: она была крайне небрежна, в её жидких коротких волосах обитала перхоть, ботинки сорок пятого размера вечно забрызганные грязью никогда не стояли в прихожей один к одному как полагается, а вечно валялись где-попало. Её длинное сухое лицо почти всегда выражало недовольство; об этом свидетельствовали две глубокие складки между бровями, уголки тонкогубого рта указывали вниз, острый подбородок выпирал вперёд, а жёлтые, неизменно в кофейном и чайном налёте зубы неплотно примыкали друг к другу.

Когда Малколм и Аллис вместе шли по улице: она — с мрачно сведенными бровями и борсеткой в одной руке, в длинном чёрном плаще, гротескно подчёркивающем ее непомерную рослость и худобу, в тяжелых ботинках с высокой шнуровкой, и он — в контрастно яркой дизайнерской одежде, свежий, нежный и жизнерадостно улыбающийся — видя их, прохожие, вероятно, испытывали невольную досаду: как же так получилось, что столь прекрасный цветок оказался в когтистых лапах чудища?