Замуж за Черного Властелина, или Мужики везде одинаковы - Юлия Славачевская

— Три! — прокомментировал Кондрад, выпуская меня из рук.

Я уже не знала, на кого мне больше злиться — на него или на родню. За дверью стоял Егор. Он спросил прямолинейно:

— У тебя все хорошо?

— Да, а что? — удивилась я отсутствию предлога. — И тебе ничего не надо?

— Не-а, — протянул брат. — Я тут подумал, и зачем мне ночью ластик?

— Действительно, — начала давиться я от смеха. — Зачем тебе ластик посреди ночи, если он тебе и днем не нужен!

— И я о том же, — смутился Егор. — Можно же честно спросить, а не выдумывать придурочные предлоги. Ты там свистни, если тебе помощь нужна будет или он чего требовать начнет. Лады?

— Лады, Гор! — вспомнила я детское прозвище Егора и доверительно сказала: — Не требуй от женщин многого. Довольствуйся тем, что дают! — и закрыла дверь, подмигнув на прощание, под громовой хохот брата.

Повернувшись к Кондраду, я увидела, что он улыбается, но в глазах таилась грусть. Не замечала раньше ничего подобного. Я подошла и присела рядом с ним, глядя вопросительно.

— У тебя дружная и любящая семья, — сообщил мне муж.

— Знаю, — призналась. — Они кажутся немного надоедливыми и грубоватыми, но это не так. Просто нас многое связывает, и все переживают за меня как за самую младшую в семье.

— Так и должно быть, — заметил Кондрад, обнимая меня и прижимая к себе. — Надеюсь, твои родители не станут искать ночью канцелярские товары?

— Папа бы, может, и поискал, да мама не пустит, — успокоила я его. — Хотя бурчать он будет долго.

— Он отец, и это его право. Не сомневаюсь, что за свою дочь я буду переживать не меньше, а может, и больше его. Ты же подаришь мне дочь? — Муж поднял мой подбородок и заглянул в глаза.

— Э-э-э… для этого нужно кое-что предпринять, — поведала я ему, покраснев слегка.

— Обязательно предпримем, — усмехнулся мужчина. — Только не сегодня: не хочу любить жену под присмотром бдительных родственников. Оно, знаешь ли, как-то не стимулирует, когда за стеной прислушиваются твои родители, а в коридоре разгуливает ватага братьев, готовых ворваться на любой шорох. Я так долго тебя ждал, что, думаю, смогу подождать еще несколько дней.

Положа руку на сердце мне такая постановка вопроса не очень понравилась, но, признав его правоту, я кивнула, лишь мстительно заметив:

— На супружеский долг набежала пеня, и я собираюсь стребовать ее по максимуму.

— Не беспокойся, отработаю сполна, — заверил Кондрад и поцеловал. Вот зараза! Еще и дразнится! Поэтому, решив слегка повредничать и заодно расставить все точки, заявила:

— Мне тут нужно тебе кое в чем признаться. Я… — замялась немного, но, собравшись с духом, выпалила: — В общем, я не девственница!

И очень удивилась ответу:

— Я знаю.

— Да? И давно? — сощурила я глаза и начала злиться, вместо того чтобы испытать облегчение. И дождалась честного ответа:

— Давно, практически сразу понял. Ты слишком спокойно относилась к этой стороне отношений, как будто знала, чего ожидать, и совсем не боялась.

— Ах ты! Тогда какого черта ты морочил мне голову и постоянно сбегал?

Кондрад ответил вопросом на вопрос, проигнорировав мою злость:

— Ты много обо мне знаешь?

— Только то, что рассказала Ниала, — растерянно ответила я, не понимая, к чему он клонит. — А что?

— Чтобы ответить на твой вопрос, мне следует вернуться в свое прошлое и рассказать все с самого начала, — объяснил муж. — Но, забегая вперед, могу сказать, что я неправильно понял предостережение богов и поторопился.

Он откинулся на спинку диванчика и начал свой рассказ:

— Как ты уже знаешь со слов Ниалы, мое детство не было безоблачным. Мама умерла, не выдержав позора, когда мне было всего пять лет, и я смутно ее помню. А отца я приучился ненавидеть с младенчества.

— Это из-за того, что он сделал с твоей мамой? Она болела?

— Да, из-за этого тоже. Нет, мама не болела физически. Просто для нее была невыносима мысль о позоре. Она практически не выходила из своей комнаты, переживая свое грехопадение раз за разом, хотя ее никто в этом не упрекал. Все отлично понимали, что девушка была не в состоянии оказать сопротивление герцогу, бывшему ее сюзереном и имевшему громадную власть и влияние. Впрочем, мы никогда не были с ней особо близки…

— Почему? Ты же ее сын!

— Ты думаешь, для нее это имело значение? Я служил ей вечным напоминанием о ее бесчестье, тем более что с каждым годом я все больше походил на отца. Она никогда не занималась со мной и не уделяла мне время и внимание. Конечно, как всякому ребенку, мне хотелось любви, тепла и ласки. Но моя память сохранила только ее глаза, излучающие холодность, равнодушие и отвращение. А потом она умерла и оставила меня совсем одного.

— У тебя не было других родственников? — влезла я с вопросом.

— Нет. И после ее кончины Стефану пришлось взять меня к себе. Но не из жалости и не из отцовских чувств, как думали многие. В его душе вообще отродясь не бывало жалости, сочувствия, доброты и любви. Зато его интересовали мои плодородные земли, приносившие существенный доход и граничащие с его владениями. Прибрав их к рукам, Стефан обогатился и расширил сферу влияния. На меня ему было откровенно наплевать, и он предпочел бы, чтобы я умер и не отягощал его жизнь своим присутствием. Скорей всего, так бы и случилось, если бы не Ниала, принявшая меня под свое крылышко и отдавшая всю нерастраченную любовь.

Тут Кондрад отвлекся и спросил:

— Ты никогда не задавалась вопросом, почему я так трепетно отношусь к Ниале? Отчего матушке единственной дозволено мною командовать?

Никогда этого не замечала, но, может быть, оно так и было, а я чудовищно невнимательна. Поэтому на всякий случай отрицательно помотала головой. И он продолжал:

— Именно она, заменившая мне мать, по-настоящему заботилась и волновалась о никому не нужном мальчишке, жившем в хлеву и питавшемся объедками. Именно она всегда защищала маленького бастарда, которого многие норовили пнуть, ударить и обидеть в угоду Стефану. И она единственная вопреки всему не позволила мне озлобиться и превратиться в кровожадное чудовище, мечтающее отомстить всем и каждому за свои унижения.

Кондрад замолчал и прикрыл глаза, полностью отдавшись во власть воспоминаний. Мне, с рождения окруженной любовью и заботой близких, было непонятно, как можно так обращаться с ни в чем не повинным ребенком, и было ужасно больно за Кондрада. Сжав его руку в ладонях, я тихо сказала:

— Может быть, не стоит ворошить прошлое?

Мужчина открыл затуманенные воспоминаниями глаза и, невесело усмехнувшись, спросил:

— Жалеешь?

Я отрицательно покачала головой: