Всадник - Анна Одина

Мы упоминали мощенный стеклянными полусферами город-замок на острове во второй, исторической части книги. Юный Винсент Ратленд видел его в своих нездоровых снах и считал тогда плодом отравленного дурманом воображения. Лишь с течением времени, собрав сведения об Управляющей реальности и научившись ее использовать, он нашел остров в океане, основал на нем город и отдал тарну.

Поэтому он кое-что знал и об этом острове, и о материке, где познакомился с удивительным жуком и со змеиными наездниками. Но он не знал, во что превратился город-остров за те пятьсот с лишним «оборотов», что его здесь не было[123]. А город теперь превратился в то, что он видел во сне, и гром над островом грохотал: «Рэтлскар!» Был в этом звуке стрекот погремушки на хвосте рептилии и скрежет по коже ножа, оставляющего рваные, незаживающие шрамы. Были в нем перезвон шутовского бубенца, плач младенца и стук травяных подошв. На острове царил один сезон – фол, и падали желтые листья, а потом появлялись новые, сразу желтые и иногда красные – кровавыми ранами в желтизне.

Нормальные люди не ходили по городу после наступления темноты – никто не устанавливал комендантского часа, но ночь несла с собой смерть, и это было привычно: так было всегда, значит, иначе быть не могло. И грохота упомянутых подошв (которые стучали, потому что траву, из которых их делали, намертво склеивали птичьей слюной мастера из смиренного товарищества подошвенников, а секрет добычи слюны хранили в строгой тайне, как и положено было держать все секреты компаний Рэтлскара) по ночам не было слышно. Где-нибудь еще, где-нибудь в других островах Пребесконечного океана или вовсе на мифических Берегах, наверное, было иначе, но города-замка это не касалось: был у него свой распорядок, а что там, скажем, за островом Сухих песков, – не важно. Из-за акведука могли прийти только дурные поветрия, а уж с ними город умел справляться – стенами, скалами и Карантином. Но вот только что над замком стояла темнота, как кожа упругая, пружинящая, выталкивающая из себя человека, – и вдруг в городе наступало утро, с музыкой, с пением невидимых детей, встречающих рассвет.

Рассвет над островом – впечатляющее зрелище: он открывается прямо в зените, как глаз, сначала медленно, медленно, а потом – раз! И все бывает залито светом, тени ложатся повсюду резкие, сочные, и не жарко, а как надо. Привычно. Фол, благословенный сезон. И пока камень света летит на Рэтлскар, вступают дети: звук льется со стен и накрывает город, как утренний озноб, напоминает всем, где они живут, заставляет благодарить Жука, что за ночь не скатал город в шар, не смыл в Горькие воды.

Что это были за дети? Чьи? Никто не знал. Все знали лишь, что и пение, и свет одновременно приходят в город.

Рэтлскар, Рэтлска-аа-аар!

Лучший остров в воде!

Стены крепки, далёко

Несется стрела акведука.

Со мной Рэтлскар мой везде.

И так же решительно день заканчивался: с одной стороны горизонта на свет надвигалась крышка тьмы, будто закрывавшая небесный полукруг сбоку. Это происходило очень быстро, и наступала темнота.

Кроме темноты, еще из черных вещей на острове была гора. Она напоминала полый сталагмит и ночами росла, а в полостях ее пика все увеличивались своды. Никто никогда не подходил к ней – все знали: на гору опускаются, прибывая в Рэтлскар, змеиные наездники. Вот и возвышался Стаб (так звалась гора, насыщавшаяся ночной тишиной города) – пустой, ничей, пугающий, окруженный единственным на острове нетронутым лесом. Возвышался он в молчаливом и уединенном спокойствии, пока не появился в Замке-на-острове доктор Делламорте: после того как наездник украл с коронации маленького Фаэтона, в ночи над Рэтлскаром неверным светом загорелся странный огонек, видный в щелях, заменявших Стабу окна.

На этот огонь и поехал той темной и грозовой ночью новый военачальник Орах, не испугавшийся того, что несет с собой тьма. Пожелаем ему удачи.

Орах знал дорогу, да и вообще весь Рэтлскар знал как свои пять пальцев. Стаб был пуст. Орах перевел дыхание и огляделся. В прошлый раз братья двигались на ощупь, при неверном свете звезд, а какой может быть свет через тучи да щели… Он смутно запомнил бесконечные своды, лакуны и неровную поверхность под коваными подошвами. А сейчас свет – желтый, мягкий и рассеянный – исходил из самих стен. Когда Орах прошел первую лакуну, свет перетек за ним в следующую, а в той – прекратился. Орах остановился – не встречался он раньше с мыслящим светом. «Скорее всего пришельца здесь нет», – подумал военачальник. Рэтлскар всегда гордился своими странностями, но всему же есть пределы, и было известно, что людей, не ушедших под кров, тьма пожирала. Так и теперь: она свершила правосудие, и таинственный доктор, избежавший цепких лап Карантина, стал ее добычей. Орах спустится с горы и найдет его.

Новый военачальник был молодым и сильным мужчиной. Крепко сбитый, высокий, с густыми усами цвета желтой травы и пятью положенными по чину косами, с сильными руками и крепкими ногами, совсем недавно сменивший, как велел закон, верхние клыки на стальные. Двадцать шесть лет исполнилось ему до того, как поднялись на гору они с братом-близнецом, а вернулся он один. Теперь он принял город, жену, ребенка, и отступать ему было некуда.

Вслед за светом Орах переходил из лакуны в лакуну, преследуемый тьмой, и понимал, что забрался на Стаб зря. Никогда не снимающий дурацкой клювастой маски с травой в ноздрях начальник карантина доложил: пришелец «очень странный», добра от него ждать не приходится. Болезни из-за Акведука на нем не обнаружились, да и обнаружить он бы не дал, так как показал трибуналу (читай – начальнику) лишь лицо, да и то – не очень и поймешь, показал или нет. Рук и тех увидеть не дал. И если змеиный лик, привидевшийся начальнику, был мороком, то кто поручится, что человеческое его лицо таким мороком не было?