Древнейший - Роберт Энтони Сальваторе

Я сопротивляюсь.

Не знаю, чем продиктована моя апатия: то ли глубоко укоренившимся инстинктом, то ли подсознанием, но при всей правоте и оправданном отчаянии дамы Гвидры ее призыв к оружию мне не по душе. Она права во всем. Я и сам знаю, что, если бы остался в Хонсе, то стараниями владык и абелийской церкви уже принял бы мучительную смерть. Ничуть не сомневаюсь в правдивости слов Доусона о том, что монахи из часовни Абеля знали о Разбойнике. Ничто не помешало бы им схватить меня и убить. Я и раньше наблюдал абелийское правосудие.

Я не подвергаю сомнению искреннее отчаяние дамы Гвидры. Орды самхаистских приспешников, не знающих никаких моральных принципов, приносят ее народу страшное горе. И все же сопротивляюсь.

Я видел последствия набега троллей, сожженный дотла город, ни одной живой души, и мое сердце обливалось кровью. Я чувствую, в каком гневе и негодовании пребывает дама Гвидра, и это делает ей честь. Она дрожит не из эгоистического страха потерять жизнь или титул, а из-за неподдельного сострадания к людям, перед которыми правительница в ответе. Это ставит ее гораздо выше любого из хонсейских владык. Но я по-прежнему сопротивляюсь.

Кто я? Раньше я думал, что знаю. Ответ был столь очевиден, что я ни разу не потрудился задать себе этот вопрос, по крайней мере, так прямо.

Книга Джеста и самоцветы избавили меня от недуга, но очевидным образом превратили в другого человека. Счастье телесного исцеления обратилось в необходимость переосмыслить себя. Теперь этот новый человек, которым я стал, задается вопросом, кто он.

Кто я?

Что за душа живет в моей окрепшей плоти?

Против всех ожиданий, выздоровление принесло еще больше трудностей, вызвав во мне чувство обязанности и ответственности перед другими.

Другие…

Тех, кто находился рядом на протяжении всей моей юности и в первые годы взрослой жизни, можно по пальцам пересчитать. Это Гарибонд, кое-кто из монахов Прайдской часовни, Кадайль, иногда снисходившая до моего общества. Все они интересовали меня лишь в той степени, в какой могли быть мне полезны. Брансен Гарибонд пустил их в свою жизнь только потому, что нуждался в них.

Трудно предположить, что в моей немощи могло быть что-то удобное или утешительное. Я не состязался с другими юношами в игре под названием жизнь, бегая наперегонки или кидая камни — кто дальше, а потом стараясь получить выгодное место в церкви или при дворе владыки. Я просто не мог.

Конечно, я страдал, но было бы ложью утверждать, что при этом не испытывал некоторого облегчения, будучи свободным от бесконечной борьбы со сверстниками за место на иерархической лестнице. Мне не грозило испытать стыд честного поражения, потому что никто не мог честно обойти Цаплю!

Мой недуг не был хитростью, но я не уверен, что отказался бы пойти на нее, будь у меня выбор.

Потом внезапно я избавился от немощи, стал Разбойником, но и теперь не могу поклясться, что мои помыслы чисты, а мотивы праведны.

Кому на самом деле служил Разбойник, сражаясь в Прайде? Народу? А может быть, самому себе?

Мир Разбойника оказался сложнее мира Цапли.

Брансен Гарибонд