Ведущий в погибель - Надежда Попова

– Видел таких, – заметил Курт неохотно, рассматривая довольно четко вычерченный план города. – Один из них у меня держался более двух часов, прежде чем заговорить. И заговорив, явно чувствовал себя виноватым; не обозлившимся на меня за то, что я сломал его, а – виноватым перед ними за то, что проболтался.

– Подобными людьми не разбрасываются. Они полезны. Найти тех, кто будет предан, пока платят – легко. Чуть сложнее с теми, кто готов страдать за идею, но не способен идти до конца. А вот таких, как этот, с письмом – таких приберегают для серьезных дел.

– Как сейчас?

– Как сейчас. Знаете, майстер Гессе, что мне представляется интересным? Это «фон» в письме. Если воспринять на веру хоть долю этих сведений… Будь новообращенный из «высших слоев», он пасся бы подле заведений, которые знакомы ему, id est, которые посещал при жизни, а это наверняка не те трактирчики, у коих обнаружены тела. Это было бы нечто полетом повыше. Александер упомянул, что вы высказали мысль, касающуюся многочисленной орды рыцарства без земли и богатства; вот такие – да, им более знакомы именно те места. Выводы делать я бы пока остереглась, однако что-то интересное в вашей мысли есть.

– Благодарю, – кисло отозвался Курт; она улыбнулась.

– А вы от меня не в восторге, майстер Гессе, верно?

– Я ничего не имею против лично вас, госпожа фон Рихтхофен; всего лишь нет привычки к работе с… агентами подобного типа.

– Следователями, – исправила Адельхайда с усмешкой, и он кивнул:

– Тем более.

– И чем же вам так претит мой тип следователей?

– Своей нетипичностью, в первую очередь.

– Вы все же женоненавистник.

– Наверняка так вы и скажете, когда мне вздумается возразить вашим выводам.

– Стерпеть критику от Молота Ведьм в своем роде даже почетно, – кивнула Адельхайда с улыбкой, от которой, словно от ледяной воды, свело зубы. – Вам есть чем возразить? Так возражайте же.

– Как скажете, – отозвался Курт, всеми силами пытаясь удерживать себя в пределах спокойствия. – Вот возражение первое. Вполне может статься, что не серьезное дело затевается в Ульме, а – серьезными людьми.

– Занимательно. Поясните видимую вами разницу.

– Вы можете себе позволить снять на неопределенный срок этаж дорогой гостиницы, госпожа фон Рихтхофен. Я себе этого позволить не могу. Параллель здесь следующая: для кого-то один или двое фанатиков, отдающих идее жизнь и душу, – это роскошь и невероятная ценность, расходуемая лишь в крайних случаях, а для кого-то и два десятка подобных личностей есть не более чем расходный материал. И употребить их можно в любом деле, при первой же необходимости. Это primo. Второе возражение касается охотничьих пределов нашего подозреваемого. Он может быть императорским наследником или сыном местного рыболова, кем угодно; если его охота совершается под надзором мастера, то и проходит она, соответственно, в привычных для мастера местах. О личности самого́ новообращенного в этом случае ваши заметки нам ничего не скажут, хотя – да, вы правы, при наличии третьего трупа можно будет с убежденностью говорить о системе, а не о совпадении.

– Встречное возражение, – не сразу ответила Адельхайда фон Рихтхофен, задумчиво постукивая стилом по столу. – Контролируй его мастер эти вылазки – неужто тот совершил бы такую оплошность, для стригов почти непозволительную? Бросить тело вот так, на улице… Ведь вы говорили с Александером, знаете, что опытный – такого себе не позволит.

– Если только это не было сделано нарочно.

– Для чего?

– Для того же, для чего было и подброшенное письмо.

– Однако, и в этой мысли тоже что-то есть… Я вполне способна воспринять любое возражение, майстер Гессе, – миролюбиво улыбнулась Адельхайда. – Если оно логично. И я не стану обвинять вас в предвзятости к моему положению, полу, способностям и прочему, пока возражения ваши отвечают логике. Мало того, я бы очень хотела, чтобы их было как можно больше и они были как можно дотошнее; ваша паранойя все более входит в легенду наравне с вашей прозорливостью, посему вы, возможно, вместе с совершенно безумными теориями однажды выскажете и нечто правдоподобное. Хотя, как я заметила, именно самые сумасбродные из ваших идей на поверку и оказывались самыми истинными.

– А что здесь? – не ответив, спросил Курт, поведя ладонью над прямоугольником, испещренным мелкими крестиками и несколькими крестами побольше, заключенными в квадратные рамки. – Кладбище, как я понимаю? Что вы отметили?

– Склепы. Александер обошел их все, когда завязалось это дело, и теперь проверяет время от времени. Случается, что, прибыв в город ненадолго, стриг не загружает себя заботами, связанными с поиском и содержанием дома. Эти господа умеют быть довольно неприхотливыми, если есть к тому нужда, и спать могут где угодно. Разумеется, они тоже предпочли бы мягкую постель и приятную обстановку, но при желании могут провести довольно долгое время и на жестком камне в окружении пауков и пыли. Мое мнение – это не наш случай. Во-первых, «наши люди в Ульме», упоминаемые в письме; если правда все, написанное там, то нет оснований сомневаться и в их существовании. Стало быть, наш подозреваемый – в чьем-то доме. Во-вторых, обитая в подобных местах, сложнее уследить за новообращенным птенцом; стоит отвернуться – и только его и видели. Однако ради очистки совести обследования совершаются.

– А проверки самих трактиров, возле которых нашли тела, – они были?

– Первым делом, – кивнула Адельхайда. – Среди постояльцев нет никого, кто не показывался бы днем; кроме того, Александер затратил немало времени, чтобы оказаться рядом с каждым из них в достаточной близости. Будь среди них стриг – он бы его почувствовал. Трактиры вычеркиваются. Жаль. Это бы весьма упростило дело.

– Наверняка и они подумали так же, – на мгновение позабыв о своей неприязни, усмехнулся Курт. – Потому и не стали там селиться.

– С домами же – сложно, – вздохнула Адельхайда, последовательно ткнув стилом во множество мелких фигур на плане. – Арендуемых домов не счесть, к тому же мы не знаем, сняли ли новоприбывшие отдельное жилье либо нашли приют у людей, живущих здесь давно (те самые «наши люди в Ульме») – связных или даже руководителей этой операции. Как показало ваше последнее кельнское дело, не всегда организатор наблюдает со стороны – бывает, что участвует в деле лично. В таком случае, этот дом может быть и вовсе в собственности, причем давно. И как пограничный город Ульм привык к постоянно сменяющимся лицам; здесь никто не удивится, если вместо своего соседа внезапно поутру увидит в его доме совершенно постороннего человека или армию, вставшую на постой.

– Александер был прав. Вавилон.

– Потому его и определили сюда, – пожала плечами Адельхайда. – Здесь он незаметен; здесь никто и ни на кого не обращает внимания, жизнь бежит сама по себе, никто ни за чем и (главное) ни за кем не следит. С некоторым усилием поддерживается некий порядок на улицах, кое-какая налаженность на торгах, и это все. Заметили – здешние трактиры игнорируют Великий пост? На носу Страстная неделя, а горожане уплетают жареных гусей, масляную выпечку, и никто не пеняет им на это, кроме, быть может, бродячих проповедников. Местное священство – и то замечено оскоромленным.