Ведущий в погибель - Надежда Попова

– Переубеди, – предложил Курт, поднимая взгляд от россыпи черных крошек камня. – Разумеется, тот факт, что в прямом противостоянии меня разделают – сомнению не поддается; так ведь я и не намеревался лезть в лоб. Если, к примеру, расстрелять его издали…

– Ты просто не представляешь себе, о чем говоришь, Гессе. Что такое «издали» для тебя? А что – для меня?

– Но ведь, как я понял, наш подозреваемый – младше и необученней, а кроме того…

– А кроме того, вполне вероятно, что он здесь не один. Что ты стал бы делать, если бы наткнулся на его мастера? Или – если таких необученных двое? Трое? Да пускай и один. Как я и говорил, стриг месяца от роду – даже это страшно; Гессе, ты… Ты не знаешь, что это.

– Зато знаешь ты, верно? – уточнил Курт, пытаясь перехватить взгляд прозрачных глаз. – На собственном опыте. Так? Ты сам спустя месяц после обращения что-то наворотил. Я прав?

Фон Вегерхоф установил на доску последнюю фигуру, не поднимая к собеседнику взгляда, и снова предложил, все так же глядя в стол:

– Партию?

– Набор неполный, – возразил Курт. – Ты не ответил.

Стриг молча поднялся, пройдя мимо него куда-то за спину, и возвратился к столу, шлепнув на место убиенного им скорохода серебряную монетку.

– Партию? – повторил он, усевшись. – Играешь белыми и два хода форы.

– Ну, как знаешь, – вздохнул Курт, придвинув стул ближе и сдвинув крестьянина на клетку вперед. – Не отвечай. Расскажи о фон Рихтхофен. Кто она и какова ее роль в нашем деле?

Стриг сидел молча еще мгновение и, встряхнув головой, кивнул на доску:

– Еще ход твой… Адельхайда фон Рихтхофен. Графиня. Приятная дама во многих отношениях; мне уже доводилось с нею работать. Роль ее всегда одна – она слушает, говорит…

– Это я заметил, – покривился Курт. – Поговорить она любит.

– Полезное умение, особенно в ее случае. Sphère d’activité[71]Адельхайды – сборища знати; она вдова, и потому ей позволено многое. А titre d’exemple[72], она может иметь приятелей, а не только приятельниц, посещать, кого вздумается, не изобретая для этого даже видимых поводов, говорить, с кем вздумается… И слушать.

– Имперская разведка? Так это правда?

– Что именно? Что она – оттуда, или что такое ведомство действительно существует?

– О том, что в Германии уже давно есть то, чего не существует, я знаю и без тебя, – с досадой проговорил Курт. – И личная разведка Императора не существует тоже. Итак, она на самом деле оттуда? Стало быть, и они в курсе происходящего?

– В перехваченном письме упоминается Император, – напомнил фон Вегерхоф, походя снимая его башню. – Как полагаешь, должны они знать об этом?

– Я? Полагаю – нет. Но начальству виднее… И с какой такой радости имперский агент имеет больший допуск, чем я?

– Потому что этот имперский агент – служитель Конгрегации.

Курт замер, занеся руку над доской и позабыв, за какую фигуру намеревался взяться; стриг с усмешкой кивнул:

– Твой ход.

– Я пытаюсь не удивляться ничему, – проговорил он, наконец, – однако это уж что-то слишком. С каких пор мы начали набирать в Конгрегацию имперских шпионов?

– О, нет, pas du tout[73]… История эта долгая и занимательная, Гессе. Началась она несколько лет назад, когда Адельхайда вышла замуж. «Вышла», а не «была выдана»; ей посчастливилось с отцом. И с мужем. Вышла par amour[74]и жила с ним, как в песне, счастливо, вот только недолго – спустя примерно год после свадьбы ее муж был найден мертвым в собственной постели. Комната его была, что интересно, заперта, причем изнутри; окно оставалось открытым, однако стена замка… Сам знаешь, что это такое. Второй этаж. Город, неподалеку от которого располагался замок, не сказать, чтобы имел в себе отделение Конгрегации – но инквизитор там наличествовал. Слухи о странной смерти хозяина поползли довольно скоро и, когда доползли до города, дошли и до слуха инквизитора, каковой был, что называется, старой закалки, c’est-а-dire – не обременял себя долгими изысканиями и размышлениями. Инквизитор, разумеется, решил, что не все так гладко, как кажется – человек умер во цвете лет, никаких болезней прежде за ним не отмечалось, стало быть – малефиция. Как показало время, в этом он был почти прав, однако же поисками обвиняемого долго заниматься не стал, руководствуясь старым и привычным принципом «cui prodest?»[75]. А выгодна его смерть была единственно лишь жене, ибо по нарочитому завещанию все отходило ей, минуя прочих родственников.

– Ее арестовали?

– Попытались, – улыбнулся фон Вегерхоф. – Она бежала во время ареста. Инквизитор со сломанной рукой остался буйствовать, страж с сотрясением мозга – лежать évanoui[76].

– Довольно глупо, – заметил Курт, пожав плечами. – С ее-то положением, в наше-то время – надо было действовать иначе; вполне законными методами можно испортить жизнь арестовавшему тебя следователю так, что тому мало не покажется. По себе знаю. Как я понимаю, ее таки оправдали, раз уж она с нами; однако при ее действиях – это лишь везение.

– Отнюдь, – возразил стриг, сдвигая вперед башню. – Шах… Именно ее действия и принесли ей оправдание.

– Каким образом?

– Ты, вероятно, решил, что, бежав, она кинулась к родственникам или в ближайший монастырь, дабы спрятаться и там répandre des larmes[77]? Нет, Гессе, она руководилась истиной «l’affliction ne guérit pas le mal»[78]. Адельхайда начала расследование.

– Одна? Сама, вот так, на пустом месте?

– Одна, – кивнул фон Вегерхоф, – сама. Шах… Но отчего же – на пустом месте; ведь она знала мужа, и в отличие от прочих наших дам – знала хорошо. Знала, где и когда бывал, с кем общался, какие вел дела; она сама в этих делах и была ему первейшим помощником. Она была в курсе всех расходов и доходов, а также их источников, разбиралась во всем, чем занимался покойный супруг. Словом, вдаваться в детали не стану, это – история еще более долгая и значения сейчас не имеющая. Шах.

– Зараза… – проронил Курт, уже видя неминуемое пленение своего короля; сдаться не позволяли только лишь остатки гордости и азарта.