Сын города - Том Поллок

Перед Карой вздыбилась стена, и она, поднырнув под перекладину и пролезая в дверные проемы, устремилась по узким щелям в лабиринт крошащегося бетона. Воздух вонял влажным цементом, и она, извиваясь, как червяк, прокладывала в тишине свой путь.

Внезапно проволока замерла во тьме, обездвижив девушку, и Кара, забывшись, закричала. Колючки взрезали губы, кровь побежала вниз по горлу.

Девушка застонала, едва ворочая разорванным языком, испугавшись, что ее привели сюда умирать, но нет, проволока дернулась, сместилась, прокалывая кожу в новых местах, и возобновила гонку.

Только когда далеко внизу взвыла полицейская сирена, Кара поняла, как высоко забралась, – на последний этаж недостроенной башни: голый бетон, не хватает одной стены. От стройплощадки, раскинувшейся внизу, ее отделял лишь тонкий брезент, хлопающий под напором свистящего ветра, и пятьсот футов пустоты.

Неоновые фонари, установленные на кранах, словно глаза на стебельках, повернулись к ней, отбеливая кожу до костяного белого, белее белой девушки. Кровь, запекшаяся на руках вокруг колючек, стала черной.

Кара чувствовала, что ускользает. Ей хотелось раствориться в себе, ничего не чувствовать, умереть – это было бы гораздо проще. Ей так хотелось хотя бы закрыть глаза…

Она позволила векам сомкнуться, но колючка тут же легонько погладила увлажненное глазное яблоко. Вот и новый источник страха, помогающий держать глаза открытыми.

Проволока хотела ее внимания.

На стройке бушевали машины, даже глубокой ночью: рычали подъемные краны – металл скрежетал об металл; ревели бульдозеры, и вдалеке грозно постукивали отбойные молотки.

«Почему?» – выдохнула она и почувствовала, как рука вновь поднимается. Кара была благодарна – ей не хотелось испытывать этого чувства, но она все равно ощутила накатившую на нее горячую волну облегчения: благодарность за то, что существо не схватило ее язык и не сжало, как гармошку, заставляя отвечать на собственный вопрос. Вместо этого оно взяло ее руку и накарябало ответ на грязи.

В призывном крике Крана

сталь и стекло,

В дрожи земли окаянной

почуй его.

Его услышь, его услышь,

Люби его, его страшись.

Благослови и покорись.

Кара не поняла. Из ноздрей вырвался разочарованный вздох. Проволока что, подражала ей, придумывая эти глупые стишки? Откуда она вообще узнала о поэзии?

«Ты в моей голове?» Мысль повергла ее в еще более отчаянную панику.

Когда проволока повернула шею девушки, чтобы та снова уперлась взглядом в бредовый стишок, было легко поверить, что стальное чудовище высасывало ее мысли сквозь проколотую кожу, что даже ее разум был доступен жадным иголкам существа, вознесшего ее ввысь.

«Высь».

Стальной крик сотряс воздух – скрежет эхом отразил ее собственные мысли.

«Высь».

Башня содрогнулась. Голос сложился из осколков всех звуков, принесенных на кончике языка ветра: рева бульдозеров, стука отбойных молотков и потрескивания радиоприемников где-то вдали.

Колючая проволока схватила Кару покрепче, и та задохнулась. Колючки позволили губам девушки разомкнуться, поддразнивая ее язык. Слова, которые она написала, резко выделялись на голой стене.

– Его услышь, – прошептала она. – Его услышь. Люби его, его страшись.

Кара взглянула вниз, на стройку, улей яростного строительства и разрушения, и почувствовала подступающую тошноту. Вращались краны, экскаваторы вгрызались в землю, словно голодные псы. Эхо отскакивало от полурожденного здания. Даже отсюда она видела, что ни одна из машин не управляется человеком, но затошнило ее не от этого. А из-за торжествующей внизу смерти.

В визге стали по щебню слышались крики. Моргнув, девушка тотчас различила в фундаменте и обнаженных трубах тела и кости. Увидела, как пасти экскаваторов раздирали раны. Там были люди – может быть, не из плоти и крови, но тем не менее разумные существа, как стеклянная женщина, пытавшаяся ей помочь. Люди, состоящие из самого города.

Отсюда Кара могла видеть черные пятна по всему Лондону, скрытые среди мигающих огней: стройплощадки, места разрушений – десятки десятков арен убийств: невидимый миру холокост.

«Услышь». Она не знала, откуда пришла эта мысль. Острия колючек вдавились в грудь, и дыхание перехватило. Проволочный экзоскелет S-образно скрючился, и она, кашляя, упала на колени. Холодный воздух заколол глаза. Краем глаза она увидела собственный палец, процарапывающий на полу слово.

«Я Высь». Голос пропел визгом подъемных кранов.

Слово было почти у самого ее глаза:

«Услышь».