Заговор мерлина - Диана Уинн Джонс

Поскольку он думал, что я иностранец, он разговаривал со мной очень громко, и чем дальше, тем громче.

— Ты обвиняешься в возжигании колдовского огня в общественном месте…

«Так вот о чем талдычила сердитая розовая дамочка!» — подумал я.

— .. . а это очень серьезное преступление! — гремел Важный. — Если твоя вина будет доказана, это означает пожизненное заключение без права помилования. Тюрьма здесь же, внизу, под железнодорожными путями. Тебе там не понравится. Так что думай хорошенько, прежде чем отвечать на мои вопросы, и говори только правду. Ты колдун?

— Нет, — ответил я.

— Но ведь ты умеешь возжигать колдовской огонь, не так ли? — торжествующе взревел он. — А это означает…

— Нет, не умею, — ответил я.

— … а это автоматически означает, что ты колдун! Что ты на это скажешь? — взвыл он.

— Нет. Я этого не умею. Никогда не умел, — сказал я. К этому времени я изо всех сил старался говорить внятно. — Глупая женщина. Плохо видит. Очки надо.

Тут они немного помолчали. Обычный полицейский сказал:

— Это уже четвертое обвинение в колдовстве, которое госпожа Джослин выдвигает за этот год. И ни одно из предыдущих…

— Знаю, знаю! — с раздражением сказал Важный. — Но мастера молитв требуют от нас, чтобы мы выполняли норму! И что же мне делать?

— Арестуйте госпожу Джослин, — предложил я.

— Заткнись! — заорали на меня они оба.

Снова воцарилось молчание. Я слышал, как шуршит по бумаге ручка и как Важный раздраженно по чему-то постукивает. Я решил, что он барабанит пальцами по столу, размышляя, как доказать, что я колдун. К этому времени глаза у меня наконец начали разлипаться. Мощный инстинкт самосохранения заставил меня приоткрыть веки. Я увидел Важного как желтое пятно, освещенное сбоку далеким солнечным светом.

— Белвингово поле — нормальное, — бормотал он, — уровень телепатического поля слегка повышен — само по себе ничего особенного. Сила почти нулевая…

Глаза у меня наполовину раскрылись сами собой — мне даже стараться не пришлось. В солнечных лучах блестел ряд медных и стеклянных приборов, маленьких шестеренок и движущихся блестящих стержней. Все это стояло перед Важным и было направлено на меня. А Важный вовсе не барабанил пальцами. Он нажимал на медные кнопки и считывал показания с циферблатов.

Я знал, что мне следовало бы испугаться, но я был еще слишком сонный. Я просто погрузился обратно в свое зомбиподобное состояние и постарался не просыпаться до конца. Если его приборы регистрируют то, какой я сразу после пробуждения, то мне лучше не вмешиваться. Теперь я мог лучше разглядеть лицо Важного. Это был тот самый усатый мужик. Усы у него были огромные и лохматые.

— Недавний ритуал — еле заметен, — продолжал Важный. — Ничего определенного, черт побери!

— Что ж, обойдемся пока обвинением в бродяжничестве? — спросил другой полицейский.

— Выходит, что да, — сказал Важный. И снова загремел на меня: — Ты! Встань прямо, когда с тобой разговаривают!

Я постарался выпрямиться, насколько мог. Точнее, свесился в другую сторону.

— Так-то лучше, — сказал он, — хотя и ненамного. Общественные работы быстро научат тебя уму-разуму! Тебе повезло, парень, очень повезло! Достопочтенный мастер молитв, на которого ты напал, сказал, что не настаивает на осуждении, а твои колдовские показатели в пределах нормы, хотя и подозрительны. Одним делением больше — и ты бы превысил дозволенный уровень! И был бы уже на пути в тюрьму. А так я задерживаю тебя только по обвинению в бродяжничестве. Это происходит с любым, кто не имеет при себе разрешения на въезд в Лоджию и лоджийской валюты. С настоящего момента ты поднадзорный — понял? Ты меня слушаешь?

Я кивнул.

— Поднадзорный! — повторил он. — Это означает, что ты обязан до заката явиться к секретарю по общественным работам, на четырнадцатый уровень. Их канцелярия назначит тебя на работу на ткацких фабриках и предоставит место для ночлега. Если после этого времени тебя застанут шатающимся по улицам, ты автоматически получишь тюремный срок. Понял?

Я снова кивнул.

— Отлично, — сказал он. — По закону я обязан вручить тебе этот жетон. Вот, на. Подойди. Держи.

Я протянул руку, и он вложил в нее большой круглый диск. Что это был за диск, я не разглядывал. Я все глазел на Важного и гадал, не втягивает ли он эти усы носом. Они такие большие и пушистые, так ведь можно и задохнуться во сне! Интересно, хотелось бы мне, чтобы с ним такое случилось? Но ведь он всего лишь делает свою работу…

— Этот жетон дает тебе право на один бесплатный обед и одну бесплатную ночевку, — сказал Важный. — После этого тебе придется зарабатывать себе на жизнь, как и всем нам. Отведите его к лестницам, Райт, и покажите ему дорогу.

— А деньги и ключ мне разве не вернут? — спросил я.

— Нет, — ответил Важный. — Вся собственность арестованных за бродяжничество конфискуется в пользу города. Ступай. У тебя только час до заката.

«Я вас тоже очень люблю!» — подумал я, когда второй полицейский ухватил меня за руку и потащил к двери, ведущей на улицу.

На улице, под арками, в глаза мне довольно болезненно ударило солнце, висящее над самой вершиной противоположного утеса. Народу вокруг стало, похоже, гораздо меньше. Те, кто был поблизости, брезгливо отвернулись, когда полицейский протащил меня несколько ярдов до угла, где находилась массивная башня с лифтами и лестницами внутри. В тени башни было достаточно темно, чтобы я смог прочитать большие красивые таблички на ее стенах. «ОДИННАДЦАТЫЙ УРОВЕНЬ», гласила одна. «ДЕРЖИТЕ ПРОПУСКА НАГОТОВЕ И ПРЕДЪЯВЛЯЙТЕ ИХ ПО ПЕРВОМУ ТРЕБОВАНИЮ», требовала другая. А остальные были указателями: «ЛИФТЫ», «ЛЕСТНИЦЫ», «ГЛАВНАЯ ТОРГОВАЯ ГАЛЕРЕЯ», «ЯРМАРКА ТКАНЕЙ».

— А лифтом воспользоваться нельзя? — спросил я у полицейского.

— Лифты денег стоят! — сказал он и толкнул меня в сторону «ЛЕСТНИЦ». — Шагай! Твой жетон примут в любой столовке на четырнадцатом уровне, но поесть ты успеешь, только если поторопишься. Когда сядет солнце, услышишь гудок. Если к тому времени не успеешь добраться до канцелярии ОР, тебя арестуют.

Пока он говорил, внизу, в глубине, с шумом и грохотом подошел поезд. От него поднялась волна теплого, воняющего машинным маслом воздуха. Я подумал, каково это — сидеть в тюремной камере, над которой ходят эти поезда. И потащился наверх.

Лестницы были широкие, элегантные, аккуратно вырубленные в камне и освещенные красивыми лампами. Я поднялся наверх настолько, чтобы быть уверенным, что мои ноги уже не видны полицейскому — это на случай, если он дал себе труд следить за мной, — а потом остановился под лампой и поглядел на жетон. Это был большой белый эмалированный кружок с голубой эмалированной надписью. С одной стороны на нем было написано: «Общественные работы Лоджия-Сити», а когда я его перевернул, то прочел: «Стандартный обед 1, ночевка 1».