«Попаданец» специального назначения. Наш человек в НКВД - Виктор Побережных

Тогда, в кабинете у Мехлиса, охренев от происходящего, я, честно говоря, сильно растерялся. В голове крутилась всякая чушь, да и страх появился. Какой-то иррациональный, но от этого не менее сильный, чем от реальной угрозы. Но меня быстро привели в чувство. Уже через час после произошедшего ЧП с моей машиной я получал командировочное предписание в спецчасти, а еще через полчаса сидел на инструктаже в кабинете у Меркулова. Ничего нового, помимо уже услышанного в кабинете Льва Захаровича, он мне не сказал, только в конце добавил:

– Помимо всего перечисленного, есть еще одна задача, которую будет решать ваша комиссия. Это оценка работы органов государственной безопасности. Если ты поймешь, что без твоего вмешательства работники нашего комиссариата нанесут реальный вред советской власти – вмешивайся незамедлительно! Твоих полномочий на это вполне достаточно, а при необходимости подключай Льва Захаровича – он любому мозги на место поставит! И сразу сообщай мне, в мое отсутствие – Абакумову. И аккуратнее будь. Охрана охраной, но лучший охранник – твой здравый смысл и здоровая трусость. Как только почувствуешь, что что-то не то, сразу смазывай пятки! Ну если все понятно, то иди собирайся.

Следующие три дня ощущал себя студентом, набравшим хвостов в период сессии. Сплошная беготня, работа с бумагами и совещания: то в ГлавПУРе, то в нашем наркомате. Перезнакомился со всеми членами комиссии, оказалось, что нас будет семнадцать человек, не считая почти взвода охраны из учеников «Баха». Причем, помимо политработников и «кровавой гебни», в комиссию ввели и прокурорских, представители прокуратуры, три матерых мужика, лет сорока на вид. По разговорам и внешнему виду было понятно, что мужики действительно виды видали. Разговорившись с одним, тоже с майорскими погонами, узнал, что он еще до войны в Западной Белоруссии подобным занимался, потом отступал со всеми, а после ранения его в Москву забрали. Понравился мне он, невысокий, худощавый, но какой-то основательный при всем этом. И несмотря на свою работу, взгляд добродушный. Может, и обманчиво мое впечатление, но приглянулся мне Василий Степанович Заболотский, с таким сработаемся. И Мартынов на мой вопрос о нем хорошо отозвался, хоть и без подробностей. А вот про «аварию-диверсию» мне так ничего и не сказали. Единственное, чего мне удалось добиться, это слова, что – «понадобится, тебя в известность поставят. А пока занимайся своими делами…». Пришлось заниматься. А еще через неделю мы прибыли в Ростов.

Первое, что я увидел, выйдя из вагона, это перекосившаяся рожа бывшего комсорга Смирнова. Он явно был не рад увидеть меня в составе комиссии, как, впрочем, и я его. Если честно, эта встреча изрядно напрягла меня, слишком уж неприятный сюрприз получился. Только вот неясно, почему меня не предупредили о том, с кем мне предстоит сталкиваться и кого мне предстоит проверять. Хотя, может, и правильно? Возможно, это очередная «проверка на вменяемость и лояльность»? Ведь нельзя рассматривать всерьез вариант, при котором Меркулов не знает, кто является заместителем начальника Ростовского управления и какие у меня с ним отношения. Тем более что сейчас он исполнят обязанности начальника. Старый в госпитале лежит, осколок зашевелился под сердцем, вот его в Москву и вывезли. Нашли же кого «на хозяйстве» оставить! Ведь слухи ходили, что Смирнов был как-то связан с «делом Андреева», хотя и не очень явственные, слишком темная история была связана с этим делом ЦК. Да и излишнее любопытство не поощряется в нашей системе, отучили. Одним словом, Смирнов явно не обрадовался, увидев мое лицо. Ну и хрен с ним! Специально ничего делать не буду, но если он в чем-то виноват… пусть лучше сам сразу застрелится!

Все-таки интересная эта штука – людская психология! Много раз читал о визитах монарших особ и как лебезили перед ними и их приближенными местные. Но такого, как в Ростове, я себе и представить не мог! Тем более что уже бывал в комиссии, возглавляемой Мехлисом. Или дело в том, что мы тогда были на фронте и прифронтовой полосе и близость смерти заставляла людей проще относиться к визитам высокопоставленных чиновников? Не знаю… Но то, что происходило в первые три дня после нашего приезда, вызывало только чувство брезгливости. Причем не только у меня.

Вечером 28 декабря мне сообщили, что меня вызывает Лев Захарович. Разместили нашу комиссию в трех небольших частных домиках на улице Очаковской. Когда я услышал ее название, сразу вспомнилось пиво в двухлитровых бутылках, которое частенько попивали с друзьями на природе. Эх! Где они теперь, мои тогдашние друзья-товарищи? Что интересно – кроме нас, в домах никого не было, в том числе и хозяев. А это наводило на определенные размышления, особенно в свете всего окружающего. Дело в том, что Ростов был очень сильно разрушен, особенно его центральная часть, и с жильем были определенные проблемы. Как таковое строительство в городе почти не велось, в основном разбирались завалы на местах бывших домов. Как нам уже успел рассказать один из инструкторов Ростовского обкома, прикрепленных к нам, серьезно восстанавливать город начнут только в следующем году. Из его же рассказа следовало, что город разрушен более чем на восемьдесят процентов, и в это верилось. Еще когда я участвовал в работе по немецким концлагерям, мне запомнились кирпичные горы, мимо которых мы проезжали, направляясь в Ейск. А сейчас, зимой, все выглядело еще более жутковатым. Снежные горы, из которых торчат обугленные остатки стен, – именно так выглядела большая часть города. Выделялись только восстановленные здания железнодорожного вокзала и свежепостроенное здание обкома партии. Не забыли о себе, блин! Почему-то именно этот трехэтажный домина, бросающийся в глаза среди окружающей разрухи, сразу настроил меня против местных чинуш. А «свободные», довольно вместительные дома в сильно разрушенном городе наводили на нехорошие мысли о наших фигурантах.

Идя к Льву Захаровичу, я с чувством глубокого удовлетворения вспоминал, как непроизвольно кривилось его лицо от подобострастных речей местной «элиты». Уже немного зная Мехлиса, я был просто уверен, что в Ростовском обкоме грядут большие перемены. И не только в нем.

Поздоровавшись с часовым на улице и оббив перед входом в дом снег с сапог, открыл дверь, и пройдя маленький коридорчик, я оказался в хорошо натопленной комнатке, играющей роль своеобразной прихожей. Всего в доме, выделенном Мехлису, было четыре небольших комнаты: одна использовалась как спальня, столовая и рабочий кабинет самого Льва Захаровича, вторая – как зал совещаний, третья – своеобразная казарма для шестерых сотрудников охраны, ну а последняя – прихожая, в которой всех входящих встречал дежурный охранник. Раздевались пришедшие к Льву Захаровичу здесь. В прихожей меня встретил улыбчивый старшина Тропин. Светловолосый здоровяк с Русского севера носил среди своих прозвище «Чпок». Но почему именно такое, я так и не узнал, хотя и очень старался. Что интересно, все ребята ОСНАЗовцы, выполняющие функции нашей охраны, прекрасно знали о моем прозвище, хоть и обращались по званию. Нужно будет потом узнать откуда, хотя их, наверное, тоже с нашими делами ознакамливали. Хоть частично. Сняв шинель и пристроив ее среди других висящих на вбитых в стену гвоздях, положил шапку на скамью и, мельком глянув в зеркало, прошел в «зал совещаний».

Помимо Мехлиса, там находились еще два его политработника и Заболотский.