Жестокие игры - Мэгги Стивотер

— Эй, а это что такое? — говорит вдруг Томас Грэттон.

Я не сразу понимаю, о чем это он, но тут замечаю одинокую темную фигуру, идущую вдоль дороги. Грэттон останавливает грузовик и опускает окно со своей стороны.

— Шон Кендрик! — окликает он, и я таращу глаза.

Это действительно Шон Кендрик; он ссутулился, защищаясь от ветра, воротник его темной куртки поднят.

— Что это ты тут делаешь на своих двоих, без коня?

Шон отвечает далеко не сразу. Выражение его лица вроде бы не меняется, и все-таки… он как будто включил другую скорость.

— Да просто разбираюсь в собственных мыслях.

Грэттон спрашивает:

— И где ты намерен в них разобраться до конца?

— Не знаю. В Хастуэе?..

— Ну, ты можешь разбираться в них в грузовике. Мы как раз туда и едем.

На мгновение я просто поражена несправедливостью: мне предложено прокатиться, а теперь я должна делить удовольствие вот с этим Шоном «Держи Свою Пони Подальше От Пляжа»! Вот именно Кендрик, из всех людей на земле! А потом я вижу, что и Кендрик меня заметил и что это вызывает у него сомнения, и радуюсь. Наверное, я очень страшная. Я одаряю его улыбкой.

Но должно быть, выражение лица Грэттона говорит о чем — то другом, потому что Шон Кендрик оглядывается назад, туда, откуда он шел, и начинает огибать грузовик. Идет на мою сторону. Грэттон открывает свою дверцу и велит собаке перебраться назад, что та и делает, окатив нас весьма недобрым взглядом. Я подвигаюсь на сиденье и оказываюсь рядом с Грэттоном, от которого пахнет лимонными леденцами, обертками от которых усыпан пол кабины. И при этом мне ужасно хочется придумать что-нибудь хитроумное, такое, отчего Кендрик сразу бы понял: я прекрасно помню его слова на песчаном берегу, но при этом не желаю обращать на них ни малейшего внимания, а может, заодно и дать ему понять, что я куда умнее, чем ему кажется.

Шон Кендрик открывает дверцу.

Он смотрит на меня.

Я смотрю на него.

С такого близкого расстояния он выглядит, пожалуй, слишком суровым, чтобы можно было назвать его красивым: острые скулы и тонкий нос, темные брови… Руки у него покрыты синяками и исцарапаны из-за постоянного общения с кабилл-ушти. Его глаза, как у местных рыбаков, то и дело щурятся, защищаясь от солнца и блеска морских волн. Он похож на дикого зверя. Не на доброжелательного соседа.

Я ничего не говорю.

Кендрик садится в кабину.

Когда он захлопывает дверцу, я сжимаюсь между здоровенной ножищей Томаса Грэттона, которая, как мне думается, должна быть такой же красной, как все то, что остается на виду, и напряженной ногой Шона Кендрика. Мы касаемся друг друга плечами, поскольку кабина не слишком просторна, и если Грэттон кажется сделанным из муки и картофеля, то Шона явно соорудили из камня, обломков плавника, и, может быть, еще и из тех шипастых актиний, которых иногда выбрасывает на берег.

Я стараюсь отодвинуться от него. Он смотрит в окно.

Грэттон напевает себе под нос.

Сзади слышится поскуливание шотландской овчарки. Грузовик встряхивает, и звуки от этого становятся прерывистыми, похожими на неровный свист.

— Я слыхал, что Мэтт… Мэттью вроде как не слишком рад тому, какую лошадь ты для него выбрал, — вежливым тоном говорит наконец Грэттон.

Шон Кендрик бросает на него быстрый взгляд.

— И кто же говорит такое?

Я удивлена его голосом, тем, как он звучит, когда Шон Кендрик просто разговаривает, а не кричит, заглушая шум ветра. От этого Кендрик как будто кажется мягче. Я замечаю, что от него пахнет сеном и лошадьми, и он начинает мне даже немножко нравиться.

— А, да он сам, — отвечает Грэттон. — Он недавно у нас в лавке уж так разорался! Говорит, ты хочешь, чтобы он проиграл бега. Ты, мол, просто не выносишь соперников.

— А, вот оно что… — небрежно бросает Шон.

Он снова отворачивается к окну. Мы проезжаем мимо одного из пастбищ, принадлежащих Малверну, — на нем пасутся на зеленой траве прекрасные чистокровные кобылы.

Грэттон постукивает пальцами по рулевому колесу.

— Ну и конечно, Пег ему тут же выдала по первое число.

Шон снова поворачивается к Грэттону. Он ничего не говорит, только ждет. Я вижу, что его взгляд просто вытягивает слова из Грэттона, как бы неуловимо забирая вверх над ним, и даю себе слово научиться такому приему.

— Ну, он говорил, что если бы он скакал на том твоем красном жеребце, так тоже выиграл бы четыре раза подряд. Вот Пег ему и сказала, что он ни черта не понимает и лошадях, если думает, будто все дело в том, на каком скакуне сидишь. Она немножко кипятилась этим утром, ну, понимаешь, просто у нее день такой.

Я смеюсь, и это напоминает Грэттону о моем присутствии, потому что он тут же добавляет:

— И конечно, тебе незачем состязаться с Мэттом Малверном. У тебя и с Пак забот хватит.

Я мысленно клянусь попозже отравить Томаса Грэттона каким-нибудь медленно действующим ядом. Мне хочется провалиться сквозь сиденье и исчезнуть. Но вместо того я таращусь на Шона Кендрика, надеясь услышать от него хоть что-нибудь.

Но он молчит. Он просто всматривается в мое лицо, чуть заметно хмурясь, как будто надеется увидеть причины, по которым я решила устроить все это представление с Дав. А потом снова отворачивается к окну.

Я не понимаю, то ли я оскорблена, то ли нет. Вроде бы молчание Кендрика должно задеть меня больше, чем какие-нибудь неприятные слова. Я поворачиваюсь к Томасу Грэттону, игнорируя Шона Кендрика.

— Ты сказал, что ищешь ученика?

— Да, это так.

— А Бич как же?

Грэттон поясняет:

— Бич после бегов уезжает на материк.

Я разеваю рот, но из него не вылетает ни звука.

— Они с Томми Фальком и твоим братом Габриэлем собираются отправиться туда вместе. Я должен тебя поблагодарить, Пак, за то, что он еще несколько недель побудет с нами. Я слышал, твой брат задерживается до окончания бегов только потому, что ты решила в них участвовать, а с ним и остальные подождут.

Мне иногда кажется, что абсолютно все на Тисби знают о моих делах куда больше, чем я сама.

— Да, это так, — говорю я, повторяя слова Грэттона. Почему-то при известии о том, что Гэйб едет не один, я становлюсь еще мрачнее. — Но ведь и Томми будет скакать, разве нет?

— Да, он решил участвовать, раз уж все равно будет здесь.

— А вы огорчены из-за Бича?

Едва произнеся эти слова, я соображаю, что вопрос не самый разумный, но взять его обратно уже невозможно.

— Ох, да ведь на этом острове всегда так происходит. Не каждый может здесь жить, да и если все будут оставаться, мы в конце концов просто начнем падать с утесов в море от тесноты, — но голос Томаса Грэттона звучит совсем не так весело, как его шутка. — И не каждый рожден для этого острова. Не то что ты. Я прав?