Минск 2200. Принцип подобия - Майя Треножникова

— Все в порядке. Я уже сказал: все в порядке — Рони схватился за голову, изображая мигрень. Поутру, часов в пять, Целест едва не зашиб его дверью — Рони завернулся в теплую мантию, как в одеяло, и спал прямо на полу, на манер дворового пса. Извинялся уже минут пятнадцать, и Рони радовался — хватило ума не рассказывать о том, как плохо ему было. В конце концов, мистики все ненормальные, и то исключительно его проблемы.

— По-твоему, я должен был вас… тревожить? — порозовел до кончиков волос. Целест схватил его поперек туловища, словно в борьбе опрокидывая на пол, прошептал на ухо:

— Спасибо. Ты настоящий друг.

— А ты обещал поговорить с матерью. Как раз успеешь до дежурства — отвезти Вербену домой и…

Целест помрачнел. Его лучшая ночь закончилась.

— Хорошо. Слушай, ты точно не обижаешься?

— Я требую оплаты.

— Какой именно? — Целест вывернул карманы — вывалилась мятая сигаретная пачка, пара мелких монет. Браслет покачивался на запястье, в коридоре было холодно, и по коже обнаженного по пояс Целеста бродили мурашки. Он был готов платить, вот только представления не имел, чего Рони может потребовать. Бессмертную душу?

Впрочем, догадался — пятилетнее знакомство сродни ясновидению.

— Завтрак. Что-нибудь поприличнее овсяной размазни, — ожидаемо сказал Рони.

Но прежде требовалось незаметно покинуть Цитадель. Вечером хватило пары улыбок и взмаха ресниц, пушистых и немного колючих, как лапки мотылька — теперь Целест знает, и это знание драгоценней всех Архивов. Но сейчас — утро. Нужно выбраться, пока все ночная смена не вернулась, а остальные — не проснулись.

— Пять минут, — заверил Целест, вновь покидая напарника за дверью.

Вербена спала, свернувшись по-кошачьи, и Целест поразился, до чего гибко ее тело (о да, он знает теперь — насколько); от нее веяло сонным теплом и уютом. Целест тронул висок и убрал прядь волос, прилипшую к губам, и тогда Вербена проснулась.

— Доброе утро. — Она зевнула, прикрывая рот ладонью. Торопить ее казалось кощунством, сродни осквернению святыни. Он заменил слова поцелуями и вновь наслаждался пряным ароматом и гладкой кожей под пальцами.

— Рони ждет за дверью, верно? — прервала его Вербена.

— Угу. Слушай, прости…

— Все о'кей. Ты чудо, — целовалась она все-таки по-птичьи, словно воробей слетал с ветки и клевал в губы. Вербена устремилась в ванную (Целест вспомнил, что на змеевике сохнет нижнее белье и носки, и сгорел со стыда — хорошо, не в прямом смысле), вернулась минут через пять, полностью одетая. «Звезда» или нет, она оставалась уличной танцовщицей, способной собраться быстрее пожарника — или того же Магнита.

— Я готова.

— Доброе утро. — Рони кивнул обоим, сел на край собственной кровати, старательно не замечая мятых простыней по соседству и характерного сандалово-устричного аромата. Только пожалел себя на мгновение — усталый, разбитый и голодный; от Целеста «платы» дождешься через сто лет, впереди долгий день, а небо опять разбухло прокислой серой хмарью, и еще нужно доставить Вербену домой в целости и сохранности. Кстати…

— Слишком яркая одежда. — Он ткнул в индиговый плащ.

— И верно. — Целест тряхнул лохматыми космами — в отличие от гостьи расчесаться не удосужился и сейчас напоминал ведьму. Или ведьмака. — Слушай… у нас ведь есть запасные мантии? Если накинуть капюшон, то авось, не догадаются. Ну разве кто из мистиков полезет считывать, но тоже вряд ли, чего зря ресурс тратить, верно, Ро?

— Здорово. Я выряжалась в целую кучу нарядов, но в мантию Магнита — никогда, — по-детски обрадовалась Вербена.

«Еще бы. Это же запрещено. И никто в здравом уме… ну то есть, все равно что в колпак с прорезями, какие палачи носят». — Но Целест смолчал. Он потрошил узкий стенной шкаф.

Его одежда оказалась безнадежно длинна Вербене («ну ты и орясина», прокомментировала та). Мантия Рони — широка, но это лучше, чем подгибать подол чуть не вдвое.

— Сойдет, — сказала она.

Утро выдалось прегадкое, мелкий дождь кусался больнее стаи комаров, встреченные по пути Магниты (и несколько ученых, судя по белым халатам и небрежно заткнутым за ухо шприцам) смахивали на мокрых воробьев и в последнюю очередь интересовались, что за «третий» с Целестом и Рони и почему прячет лицо под капюшоном. Однако Целест рассудил — идти через ворота — верх нахальства, зато можно вспомнить задорное ученическое прошлое с нелегальными побегами.