Ангелополис - Даниэль Труссони

Ангелополис, Челябинск, Россия

Доктор Мерлин Годвин отметил тяжелое дыхание Эванджелины, вялое шевеление ее век, выражение отчаяния, всякий раз появлявшееся на лице в те короткие мгновения, когда к ней возвращалось сознание. Бедняжка казалась ему высушенной на солнце стрекозой. В последний раз он видел ее маленькой девочкой, смотревшей на него с любопытством. Он потратил двадцать пять лет на ее поиски. Теперь его мечта сбылась.

– Ну-ну, давай-ка попьем, – проговорил он, когда она снова открыла глаза.

Годвин с улыбкой полил водой ее губы, дав струйке просочиться на подбородок. Наркотики действовали вполне эффективно. Даже если сейчас развязать путы, у нее не хватит сил повернуть голову.

– Ты не помнишь меня? – шепнул он, погладив пальцем ее руку.

Когда стало ясно, что Эванджелина не имеет ни малейшего представления о том, кем он является, Годвин добавил почти шепотом:

– Это было давно, но ты, надеюсь, помнишь, как приходила ко мне на прием с матерью.

По просьбе Анджелы Валко Годвин сам проделал все необходимые исследования, оговорив только, что станет принимать Эванджелину, когда в лаборатории, кроме них, никого не будет. Посему они часто встречались рано утром или поздно вечером, когда сотрудники расходились из здания. Годвин сам обследовал Эванджелину, измерял пульс, прослушивал дыхание. Когда пришло время брать кровь, мама придерживала дочь, трепетавшую при виде погружавшейся в вену иголки. Он не мог не растрогаться при виде Анджелы Валко, которая была известна своим хладнокровием в самых тревожных ситуациях. И вот она придерживала свою дочь, успокаивала трепещущую девочку, когда из вены в шприц хлынула алая кровь. Клиническая природа всей процедуры успокоила мать, но не малышку. Годвин видел, что она во власти страха, присущего не маленькой девочке, но попавшему в клетку дикому зверьку.

Во время каждого обследования Анджела сосредоточенно наблюдала за процедурой, и ученый не мог сказать, обеспокоена она или ей просто любопытно… Или же хочет обнаружить в крови нечто интересное. Однако лабораторные результаты ничего необычного в себе не несли. И все же Годвин сохранял образчик от каждого исследования, снабжая их ярлычками и помещая в свой медицинский ящик.

– Твоя мать сама настаивала на осмотрах, – шепнул он, промакивая каплю воды, оставшуюся на подбородке Эванджелины. – И хотя она проявляла вполне разумную заботу о твоем благополучии, трудно понять мотивы, побуждающие женщину подвергать свое дитя столь подробному изучению. Впрочем, конечно, она могла быть и не совсем человеком…

Пленница попыталась заговорить, несмотря на действие одурманивавших препаратов. И хотя голос ее был едва слышен и она не была способна сфокусировать взгляд, Годвин понял произнесенные ею слова.

– Моя мать была человеком.

– Да, однако нефилимистическая тенденция может проявиться в организме людей, подобно раку, – проговорил он, подходя к столу с медицинскими инструментами.

Ряд скальпелей разной остроты словно бы дожидался каждый своего часа. Выбрав один – не самый острый, но и не самый тупой, – Годвин возвратился к Эванджелине.

– Вы обе, ты и твоя мать, кажетесь людьми, но ангельские качества – как бы это сказать? – могли процвести в вас черным и ядовитым цветком. Никто не знает, почему так случается, и случаи трансформации рожденного человеком существа достаточно редки, но подобное в прошлом случалось.

– А если перемена произошла? – спросила женщина.

– Я был бы рад увидеть, как это происходит, – проговорил Годвин, крутя пальцами скальпель.

Некогда он был самым способным студентом Анджелы, первым в своем возрасте удостоенным собственной лаборатории и единственным личным поверенным. Чего она не учла, что он не позволил ей заметить, – это степень своего честолюбия.