Буря Жнеца. Том 2 - Стивен Эриксон

На ухмылку Геслера, когда они отправились обратно к своим взводам, Скрипач не ответил.

– Да ладно, Скрип, все эти твои таланты в один голос вопят тебе сейчас одно и то же, так ведь?

– Они вопят, чтобы ты наконец заткнул пасть, Гес.

Корабб Бхилан Тэну’алас собрал оружия чуть ли не больше, чем мог унести. Четыре копья поприличней и еще два дротика. Меч с односторонним лезвием, наподобие скимитара; замечательный длинный прямой летерийский меч с заостренным кончиком – когда-то кончик был тупой, пришлось подточить; два прямых ножа и к ним еще пара кривых. На спину он закинул летерийский щит – дерево, кожа, бронза. Еще у него был арбалет с двадцатью семью стрелами. И одна «шрапнель».

Сейчас они, как он прекрасно понимал, направлялись к месту своей последней битвы, и битва эта будет славной. Геройской. Будет так, как должно было случиться с Леоманом Кистенем. Они станут сражаться бок о бок, плечом к плечу, пока не умрет последний. Об этом дне, который сейчас занимается зарей, будут петь песни даже спустя много лет. И в песнях этих, среди прочего, будет петься о солдате, который сражался копьями, и дротиками, и мечами, и ножами, и у ног его лежала груда мертвых тел. О воине, который пришел из Семи Городов, за тысячу лиг отсюда, чтобы наконец дать достойное завершение Великому Восстанию у себя на родине. Который снова стал мятежником – солдатом объявленной вне закона, лишенной дома Четырнадцатой армии, она теперь зовется Охотники за костями, и да, за их собственными костями тоже будут охотиться ради их магических свойств, будут продавать их на рынках за полные кошели золота. И в первую очередь – череп Корабба, размером больше остальных, некогда содержавший в себе замечательный мозг, исполненный гениальности и прочих ярких мыслей. Череп, какого даже король не может себе позволить, – особенно с учетом впившегося в него обломка меча или копья, напоминающего всем о великолепной смерти Корабба, последнего из морпехов…

– Худа ради, Корабб, – выругался Спрут позади, – мне сейчас приходится больше уворачиваться от копий, чем придется через час-другой. Может, выкинешь несколько штук?

– Не могу, – ответил Корабб, – мне все понадобятся.

– Неудивительно – если учесть, как ты обращаешься с собственным оружием.

– Все верно, врагов потребуется убить много.

– А от летерийского щита пользы вообще почти никакой, – добавил Спрут. – Мог бы уже, Корабб, и сообразить за последнее время.

– Если его разобьют, я найду другой.

Он так жаждал неминуемой битвы. Вопли, визг умирающих, ужас в глазах катящихся назад врагов, которых они раз за разом отбрасывают. Морпехи этого заслужили, о да. Битвы, которой они все так ждут, у самых стен Летераса – усеянных горожанами, которые с удивлением, с изумлением, с благоговением взирают, как Корабб Бхилан Тэну’алас сражается с яростью, обжигающей душу каждого, кто это видит…

Этого пойла Хеллиан больше в рот не возьмет. Только представьте – все еще пьяная, и при этом одновременно хочется блевать, воды и что-то мерещится. Чуть ли не хуже, чем тот праздник Паральта в Картуле, когда на каждом втором костюм огромного паука, а Хеллиан, не переставая вопить, пытается затоптать всех до единого.

Сейчас она трусила вперед во главе своего ублюдочного взвода в неясном полусвете зари, а из обрывков разговоров, которым удавалось прорваться сквозь окутывающий ее туман, вроде как поняла, что эдур у них прямо на хвосте – как десять тысяч гигантских пауков, челюсти которых только и ждут, чтобы впиться в невинных чаек и перепуганных женщин. Хуже всего то, что треклятая колонна марширует прямиком в паучью сеть, расставленную, чтобы их опутать.

Тем временем еще и галлюцинации досаждают. Например, ее капрал опять раздвоился. Один здесь, другой там, говорят оба одновременно, но не одно и то же, да еще и голоса у них разные. А этот болван с коровьими глазами и дурацким именем, что постоянно ошивается где-то поблизости? Как его – Мордоворот? Болиголов? Неважно, она все равно его лет на десять старше, а то и больше, если судить по тому, какая у него гладкая кожа на лице – может, он Гладкоморд? – боги, как у четырнадцатилетнего! Взахлеб рассказывает какую-то дикую историю, дескать, он – принц, последний наследник трона, а сейчас собирает семена, чтобы высадить в самую лучшую почву, и чтоб никаких кактусов, а для этого ему нужно… что ж ему нужно-то? Она так толком и не поняла, только у нее в голове на этот счет стали возникать всякие неприличные мысли, и в первую очередь – всепоглощающее желание мальчонку растлить, да так, чтобы он никогда уже не оклемался, потому что пусть знает, она из тех, с кем лучше не связываться, а то сам потом не развяжешься. Так что в конечном итоге все, наверное, упирается в право. Право срывать цветы невинности, а на это способна даже испуганная женщина, так?

Проходим через очередную деревню, и, эй – это не предвещает ничего хорошего. Деревню методично сровняли с землей, на месте домов лишь кучи мусора. Армии так делают, чтобы лишить противника укрытия, чтобы не дать ему построить редуты и все такое. Деревьев за ней тоже нет, лишь ровные вспаханные поля, межевой кустарник вырублен под корень, злаки сожжены, только черные стебли торчат щетиной, а утреннее солнце уже целит своими убийственными стрелами прямо ей в голову, так что приходится сделать несколько глотков из быстро тающего запаса фаларийского рома с транспортов…

Хвала Худу, немного полегчало.

Капралы снова слились в одного – добрый знак, – он показывает вперед и что-то говорит…

– Что? Обожди, Дохлый Ножик, чего ты там сказал?

– На склоне напротив, сержант! Видите, нас там ожидает целая армия. Видите? Верхние боги, нам конец! Их тысячи! Нет, больше чем…

– Помолчи! Сама все прекрасно вижу…

– Но вы не туда смотрите!

– Неважно, капрал, куда я смотрю. Главное, что я их вижу, так? Теперь не толпись и найди Урба – его лучше не отпускать далеко, чтоб не убили, дурачок такой неловкий…

– Урб не подойдет, сержант.

– Это еще почему?

– Из-за Мертвоголова, понимаете? Он объявил, что его сердце принадлежит вам…

– Его что? Слушай, иди и объясни Травяной Голове, что голову он может забрать обратно, потому что она мне на хрен не нужна, а вот хрен его мне как раз пригодится, сразу же, как только мы поубиваем этих стервецов, а может, и раньше, если представится случай, а сейчас тащи сюда Урба – я за него отчаю… то есть отвечаю с тех пор, как позволила дурню выбить дверь в храме…

– Сержант, он не…

– Да что ж у тебя голос-то все время меняется?

– Итак, – объявил командующий летерийскими войсками, выстроившимися вдоль гребня, – вот и они. Что скажете, Сиррин Канар? Меньше тысячи? Мне тоже так кажется. И прошли досюда от самого побережья? Невероятно.

– Они протянули так далеко, – нахмурился Сиррин, – потому что не желали принимать бой.

– Чушь, – не согласился ветеран. – Они сражались ровно столько, сколько было нужно, и делали это превосходно, что могут подтвердить Ханради и его эдур. Странник, меньше тысячи! Чего бы я только ни добился, будь у меня десять тысяч таких бойцов, финадд. Пилотт, Коршенн, Загорье, Трюс, Перешеек – мы бы всех поставили под свою руку. Два года походов, не больше.