Тарнсмен Гора - Джон Норман

Я молча поздравил царей-жрецов с эффективностью их оборудования. Очевидно, лучи, исходящие из этих сенсоров и расположенные в части спектра, которую не воспринимает глаз человека, способны проникать через молекулярные структуры, как рентгеновские лучи проникают сквозь тело человека.

Вика угрюмо смотрела на меня.

– Я пленница в этой комнате уже девять лет.

– Мне жаль, - сказал я.

– Я пришла в Сардар, - рассмеялась она, - чтобы завоевать царей-жрецов и отобрать у них богатство и силу.

И, расплакавшись, побежала к дальней стене. Стоя лицом к ней, она продолжала плакать.

Потом повернулась ко мне.

– А вместо этого у меня только каменные стены и стальной ошейник рабыни!

И беспомощно в гневе попыталась сорвать ошейник. В ярости она дергала его, плакала и наконец перестала. Конечно, знак рабства остался на ней. Сталь рабских ошейников Гора не поддается рукам девушки.

Она успокоилась.

С любопытством посмотрела на меня.

– Раньше мужчины делали все, чтобы доставить мне удовольствие, теперь я должна доставлять удовольствие им.

Я ничего не ответил.

Она смотрела на меня, смотрела дерзко, как будто приглашала воспользоваться властью над нею, приказать ей сделать то, что мне понравится. И у нее не было бы выбора, только подчиниться приказу.

Наступило долгое молчание, которое я не хотел нарушать. Жизнь у Вики и так тяжелая, я не желал ей вреда.

Ее губы слегка изогнулись презрительно.

Я хорошо чувствовал призыв ее плоти, очевидный вызов во взгляде и в позе.

Казалось, она говорит: ты не сможешь покорить меня.

Интересно, сколько мужчин уступили ей.

Пожав плечами, она подошла к спальному возвышению и взяла белый шелковый шарф, который я снял у нее с горла. Набросила его, закрыв рабский ошейник.

– Не носи шарф, - мягко сказал я.

В глазах ее сверкнул гнев.

– Хочешь видеть ошейник? - зашипела она.

– Можешь оставить шарф, если хочешь.

Она удивленно смотрела на меня.

– Но я считаю, что его не нужно надевать.

– Почему?

– Потому что без него ты красивее, - сказал я. - Но еще важнее, что, пряча ошейник, ты его не снимешь.

В глазах ее блеснул огонь, она улыбнулась.

– Ты прав. - Она с горечью отвернулась. - Когда я одна, я делаю вид, что свободна, что я знатная леди, убара большого города, может быть, даже Ара. Но когда в мою комнату входит мужчина, я снова только рабыня. - Она медленно сняла шарф и бросила его на пол, потом повернулась ко мне. Высокомерно подняла голову, и я увидел, что ошейник очень красив на ее горле.

– Со мной, - мягко сказал я, - ты свободна.

Она презрительно взглянула на меня.

– До тебя в этой комнате побывала сотня мужчин, - сказала она, - и они меня научили, хорошо научили, что на мне ошейник.

– Тем не менее со мной ты свободна, - повторил я.

– И после тебя будет сотня.

Вероятно, она говорила правду. Я улыбнулся.

– А тем временем я дарю тебе свободу.

Она рассмеялась.

– Спрятать ошейник, - насмешливо передразнила меня, - не значит снять его.

Я тоже рассмеялся. Она достойный собеседник.

– Хорошо, - согласился я, - ты рабыня.

Я пошутил, но она вздрогнула, как от удара.

Вернулся вызывающий тон.

– Тогда воспользуйся мной, - горько сказала она. - Научи меня, что означает ошейник.

Я удивился: Вика, несмотря на девять лет, проведенные в заключении в этой комнате, оставалась упрямой избалованной высокомерной девушкой, сознававшей всю власть своего тела, всю силу свой красоты, способность привлекать мужчин, мучить их, приводить в ярость, заставлять исполнять ее малейшие прихоти. Передо мной была та же прекрасная хищная девушка, которая когда-то пришла в Сардар, чтобы овладеть царями-жрецами.

– Позже, - сказал я.

Она подавилась от ярости.

Я не желал ей зла, но она не только прекрасна, она еще и раздражает меня. Я понимал, что она, умная, гордая девушка, не может смириться со своим положением. Она должны выполнять приказы всех, кого царям-жрецам вздумается послать в ее комнату, но я все же не находил в ее трудном положении извинения для враждебности по отношению ко мне. Ведь я тоже пленник царей-жрецов и не по своей воле пришел в ее комнату.

– Как я оказался в этой комнате? - спросил я.

– Тебя принесли.

– Цари-жрецы?

– Да.

– Парп?

Вместо ответа она рассмеялась.

– Долго ли я спал?

– Долго.

– Сколько?

– Пятнадцать анов.

Я про себя свистнул. Горянские сутки делятся на двадцать анов. Я проспал почти целые сутки.

– Ну, что ж, Вика, - сказал я, - мне кажется, сейчас я могу тобой воспользоваться.

– Хорошо, хозяин, - ответила девушка, и в голосе ее звучала ирония. Она расстегнула пряжку на левом плече.

– Готовить можешь?

Она посмотрела на меня.

– Да! - выпалила в ответ. Раздраженно возилась с пряжкой, но пальцы ее дрожали от гнева. Она не могла застегнуть пряжку.

Я застегнул ее.

Она, сверкая глазами, смотрела на меня.

– Приготовлю пищу, - сказала она.

– Побыстрее, рабыня!

Плечи ее дрожали от гнева.

– Похоже, придется научить тебя, что означает твой ошейник. - Я сделал к ней шаг, и она с испуганным криком отступила в угол.

Я громко рассмеялся.

Покраснев, Вика почти тут же овладела собой, распрямилась, откинула голову, отбросила упавшие на лоб волосы. Полоска ткани, которой она их перевязывала, развязалась. С отвращением глядя на меня, она подняла руки, собираясь снова перевязать волосы.

– Нет, - сказал я.

Я решил, что с распущенными волосами она красивее.

Она продолжала завязывать волосы.

Наши взгляды встретились.

Она в гневе бросила перевязь на пол и принялась готовить пищу.

Волосы у нее очень красивые.

6. КОГДА ИДУТ ЦАРИ-ЖРЕЦЫ

Вика готовила хорошо, и я наслаждался приготовленной ею пищей.

Запасы пищи находились в закрытых шкафах у одной стены комнаты; открывались шкафы так же, как и другие отверстия; я это уже видел раньше.