Спальня, в которой ты есть - Эмма Марс

Я настояла на кафе «Марли» за неимением другой идеи. Увидеться там, где мы встречались в последний раз, было очень символично. Франсуа Маршадо без вопросов одобрил мой выбор и назначил встречу на вторую половину того же дня. Однако убедить его, друга Дэвида и журналиста, которому есть что мне припомнить, снова увидеть меня было непростой задачей.

– Давайте сразу договоримся: я соглашусь с вами встретиться, но знайте, я помню, что произошло год тому назад.

Неудавшаяся свадьба – Франсуа должен был быть свидетелем Дэвида, – а еще эти компрометирующие признания, которыми я подтолкнула Маршадо к ложным выводам насчет его старого друга…

Дэвид не дурак. Он прекрасно знал, из каких источников я брала информацию, и их дружба висела на волоске. А точнее, на сетке тенниса: все свои разногласия они решали на корте дважды в неделю.

– Я не прошу вас забыть.

– В любом случае я не очень хорошо понимаю, что могу сделать для вас…

– Дэвид думает иначе. Он полагает, что вы можете быть для меня очень полезны, – соврала я. – Точнее, для его брата.

– Вы виделись с Дэвидом?

– Мы ужинали вместе вчера вечером.

– Правда?

– Конечно… Вы можете проверить. Только глупцам не под силу зарыть трубку мира.

Это выражение на самом деле ничего не значило, просто я обожала смешивать разные пословицы и поговорки: например, «действовать через край» или «зачем слону баян». Их абсурдность весьма забавляла меня.

Маршадо – большой ценитель такого рода литературного юмора. Я почувствовала его улыбку на том конце провода.

На залитую послеполуденным солнцем улицу с аркадами я пришла первой. Терраса была переполненной, и я с трудом заполучила стол на самом краю.

На залитой кофе и липкой от сахара столешнице лежал номер газеты «Фигаро». Кроме экономических и международных новостей, мое внимание привлек заголовок внизу страницы: «Секс и Искусство: все ли дозволено? (продолжение на странице 12)». Я лихорадочно перевернула большие листы газетной бумаги и увидела наконец портрет Антуана Гобэра в четверть страницы, такого же некрасивого, как и вживую. В посвященной ему статье председатель APВУГОУ в малолюбезных терминах говорил о том, что он называл порнографический рак. Увы, теперь я понимала, каковы результаты нашего с Соней прихода в его офис. Он казался решительным как никогда, ведя свой крестовый поход против клоунов-порнографов, которые пытаются представить нашим детям реальность секса в виде обычного времяпрепровождения. Гобэр упоминал Луи и галерею Соважа как главных пособников этого зловредного искусства. Такие нападки, конечно, ухудшали положение Луи.

Меня тошнило от этих глупостей, и я попробовала растворить свое отвращение в свежесваренном кофе.

– Может быть, я повторюсь, но вы все так же очаровательны.

Журналист предстал передо мной в ореоле ослепительного света, в белой рубашке и кремовой панаме (очень фривольный наряд для рабочего дня). Он не страдал от недостатка шарма, как и от отсутствия стиля.

– В самом деле вы повторяетесь, но мне это приятно, – жеманно сказала я.

Он вытянул маленькое красное кресло и всем своим весом плюхнулся на него прямо напротив меня с непринужденностью, близкой к высокомерию, как делают многие парижане, демонстрируя собственное превосходство и высокий уровень жизни.

Не оставляя Маршадо времени сделать заказ, я начала размахивать перед его носом самой постыдной страницей газеты.

– Так… и что я должен сказать? – спросил он меня, пробежав рассеянным взглядом по странице. – Что осуждаю высокую нравственность этого господина?

– Я не прошу одобрять все, что сделал Луи. Я прошу вас помочь нам и помешать окончательно втоптать в грязь его имя.

Он озадаченно приподнял брови.

Я не могла сердиться на него за это. Так как откровения вчерашнего вечера говорили о том, что Луи сам превосходно справлялся с втаптыванием себя в грязь.

Я не смогла прочитать все заметки, опубликованные в блоге «Эль & Луи», но того, с чем я справилась, было достаточно, чтобы окончательно меня добить: большая часть этих статей точь-в-точь повторяла записи нашей исповеди в дневнике «Сто раз на дню». В том, что исчез в нашей комнате номер один. Но самое ужасное было не в этом. А в том, что каждый эпизод оценивали и комментировали по пятизвездной шкале все кому не лень, каждый на свой вкус. Я воздержусь сейчас от описания самых вольных, самых грязных комментариев…

Это было не просто унизительно, это было вторжением в личную жизнь. Мою личную жизнь. Я чувствовала себя выставленной у всех на виду, как на витрине. Да, пуританство Антуана Гобэра вызывало во мне отторжение, но я и сама в некоторой степени разделяла его точку зрения: не все можно вот так обнародовать… Особенно без ведома того, кого выставляют у всех на виду. Луи, моя любовь, Луи, мой единственный, моя страсть, Луи, которого я никогда не перестану любить, несмотря на самые ужасные унижения, которым он меня подверг и, может, еще подвергнет, загадочный Луи, восхищающий меня, волнующий каждым своим прикосновением, – этот человек меня предал.

Было ли это новой игрой, шуткой, проверкой моих чувств? Не рискнул ли он отношениями с братом ради меня? Со всей своей семьей? А что я дала ему взамен? Какую жертву принесла я, чтобы показать свою любовь?

Пока я не стала раскрывать Маршадо существование сайта. Выставка Дэвида Гарчи, иск Гобэра, репутация Луи – все это казалось мне достаточно удручающим.

– Дэвид пообещал вам мою помощь?

– Нет, – сказала я, – это я ее у вас прошу.

– Как вы думаете, что я могу сделать?

– Не знаю. Нужно вступить с ним в спор. Мнение эксперта или что-то вроде того… – Несколько секунд я раздумывала, прежде чем продолжить: – Что-то вроде: «Авангард художников призван для борьбы с устоями, и сексуальность в наиболее новаторских произведениях была всегда особенно мощным рычагом для открытия самому широкому кругу зрителей того, что происходит в их спальнях, – отчеканила я. – Секс в качестве искусства – так сказать, ледокол конформизма и безынициативности общества. Если запрещать такие формы искусства, то нас поглотит самое темное мракобесие».