Парфетки и мовешки - Татьяна Лассунская-Наркович

— Отвечай ты теперь, — обратилась она к Гане.

Та стала отвечать — торопливо, каким-то не своим голосом.

«Вот ошибусь, и меня тоже, как Завадскую, в класс прогонит; вот Исайка смеяться будет, да и другие из “старых” тоже», — думала Ганя, в то время как слова с детства хорошо заученной молитвы казались ей совсем чужими и незнакомыми, а сама m-lle Скворцова — такой серьезной, холодной и неприступной.

— Ужасно тихо ты говоришь. Что у тебя, горло, что ли, болит? — спросила Скворцова, и в ее голосе послышалось неудовольствие.

— Нет, не болит, ничего не болит, — поражаясь собственному страху, торопливо ответила Ганя. «Сейчас, верно, прогонит…» — тоскливо подумала она.

— Объясни задачу, — строго сказала пепиньерка.

Но цифры, точно смеясь над Ганей, прыгают перед ее глазами, и так легко решенная задача кажется теперь совсем непонятной.

«И как я ее решила?» — удивляется она.

— Сама решила задачу? — спросила Скворцова.

— Сама, мадемуазель.

— Так отчего же ты путаешься и не можешь ее объяснить?

— У меня, мадемуазель, слов не хватает, — сконфуженно созналась девочка.

— Вздор, при чем тут слова? Списала с чужой тетради, вот и все, потому и слов не хватает, — тоном, не допускающим возражений, отрезала пепиньерка.

— Я не списывала, — гордо поднимая голову и глядя в глаза Скворцовой, спокойно возразила Ганя. Ее охватило хорошо знакомое ей волнение от задетого обидой самолюбия, когда исчезает страх, теряется самообладание и девочка поддается своей вспыльчивости и упрямству.

По счастью, Скворцова не заметила ни загоревшихся глаз Гани, ни тона обиды в ее последних словах. Если бы пепиньерка была более внимательной, то поняла бы, что имеет дело с незаурядным и в высшей степени самолюбивым ребенком.

— Пойди, сядь и хорошенько подумай о задаче. Раз ты сама ее решила, то и слова должны найтись, — холодно сказала она, указывая Савченко на стул у стены.

Ганя с удовольствием взобралась на него и с любопытством принялась разглядывать все, что происходило вокруг.

Вот Лида Арбатова отвечает молитву и каждый раз запинается на одном и том же месте.

Ее пепиньерка, m-lle Дудкина, сидит, подперев виски ладонями; на ее лице написана покорность судьбе, пославшей ей столь тяжкое испытание. Дудкина старается говорить холодно и спокойно, но сквозь ее напускную сдержанность уже пробивается невольное раздражение.

«Вот попалась-то я, видно, сам Бог наказал — выбрала себе Арбатову. Ну, думала, сестра ее чуть не первой идет, с золотой медалью кончит, так и эта будет хорошей ученицей. Вот ведь хотела ее Скворцова в ученицы взять, так нет, сама ее себе выхлопотала, даже со Скворцовой из-за нее поругалась, а теперь вот и радуйся — прямо видать, что эта Арбатова идиотка! Вот досада, что я ее от другой отбила», — раздраженно упрекает себя Дудкина, в то время как Арбатова уже в седьмой раз спотыкается на том же самом месте.

— Вот же тупица, — вырвалось у Дудкиной.

Глаза Лиды Арбатовой быстро-быстро замигали, она вдруг всхлипнула и полезла в карман за платком.

— Сколько будет пятью шесть, — услышала Ганя вопрос, обращенный к Тишевской.

— Тридцать шесть, мадемуазель, — слышится робкий голос Жени Тишевской, и ее хорошенькое, нежное личико покрывается ярким румянцем.

— Идиотка, — срывается сердитый возглас, — пятью шесть будет тридцать, повтори это тридцать раз!

— Пятью шесть тридцать… Пя-ятью-ю ш-е-е-есть три-и-идцать, пя-я-а-а… — девочка неожиданно расплакалась, ее нервы не выдержали слишком долгого напряжения.

— Ну вот, этого только не хватало, ах, какая ты плакса! Сядь, посиди и про себя повтори; тебе еще двадцать восемь раз осталось просчитать, сколько будет пятью шесть.

Тишевская покорно уселась рядом с Савченко.

«А ведь к концу вечера нас здесь много будет сидеть, пожалуй, и стульев не хватит», — неожиданно мелькнула у Гани мысль, от которой ей вдруг стало очень весело.

И все вокруг словно изменилось. Лица пепиньерок уже не казались девочке такими строгими, как в первые минуты, и класс не подавлял ее своими размерами.

«Класс как класс, наш, пожалуй, и не меньше, а скамеек у нас, уж наверное, втрое больше, да и скамейки-то вроде наших», — подумала она.

И вдруг Ганя вспомнила, как эти самые пепиньерки низко приседают и перед учителями, и перед классюхами: «Совсем как мы, седьмушки, разве только они большие, а мы маленькие, а ведь, наверное, и им попадает от классных дам, да и точно — вон какая у них фрау Бейкас сердитая».

Размышления Гани были неожиданно прерваны Скворцовой:

— Ну что, надумала, как объяснить задачу? — строго спросила она.

Ганя смело подошла к ней и спокойно изложила решение задачи, о которой даже совсем забыла, увлеченная своими наблюдениями.

— Хорошо, — коротко ободрила ее пепиньерка, — а теперь можешь вернуться в класс.

Ганя низко присела, что было обычаем для малявок, и поспешила воспользоваться разрешением Скворцовой.

— Ты куда, Савченко? — окликнула ее шедшая на урок к пепиньерке Кутлер.

— В класс отпустили.

— Охота торопиться, точно по Стружке соскучилась! Знаешь что, пойдем в la bas.

— То есть куда это? — в недоумении спросила Ганя.

— Господи, до чего вы, новенькие, недогадливы! — закатывая глазки в знак удивления, воскликнула Кутлер, — ну неужели так трудно понять, что это значит в уборную.

— Так бы и сказала.

— Fi donc ^[10]! — с брезгливой гримасой пожала плечами Кутлер. — Как это неэстетично! Нет, мы, институтки, любим поэзию во всем и потому перевели нашу уборную во французское подданство, — c гордостью продолжала девочка, в душе любовавшаяся красотой, как ей казалось, своих выражений.

— Вот как? — протянула Ганя.

— Так пойдем, там ведь весело, народу всегда полно, все институтские новости узнаем…

И она увлекла Савченко за собой.

Большая светлая уборная для малявок находилась в нижнем этаже. Она была полна воспитанниц; слышался веселый смех, болтовня, кто-то разучивал новые танцы и вертелся по комнате, то и дело натыкаясь на недовольно ворчавших девочек.

У окна собралась кучка воспитанниц, торопливо дочитывавших запретную книгу. В углу две подруги усердно жевали какие-то домашние гостинцы, нисколько не смущаясь неподходящей обстановкой.

La bas была своего рода клубом, куда любили забежать девочки, чтобы поболтать и отдохнуть от постоянного присутствия на глазах у классных дам. Шепотом, на ушко и «под большим секретом» здесь сообщались самые большие «тайны», которые тут же с быстротой молнии распространялись, конечно, тоже «по секрету», по всему институту.