Мия - Тамара Михеева

Прошло еще два года. Мы с тетей жили, будто притихшие от громкой ругани дети. Вечерами я видела, что тетя читает ту книжку, что передал ей господин Люк. Мне стало интересно, и я сунула туда свой нос. Это были песни, древние песни какой-то страны, незнакомой мне, но будто бы родной по крови. Эти песни текли в моих жилах, я чувствовала вибрацию слов, звучание бубнов. Я плакала. Почему-то я не могла спросить у тети эту книгу даже на время, и я переписала ее тайком в блокнот. Блокнот я сделала сама. Я многое умела делать сама, к удивлению тети, я оказалась очень способной к рукоделию. Еще я научилась рисовать, как и обещала Ола. Эти четыре года я не уставала искать ее. В попытке узнать о ее судьбе я устроилась рисовальщицей в суд. И тот суд был моим первым рабочим днем.

Рисовалось легко. Судья был толстый, добродушный. Присяжные – просто галерея характеров. Я их как увидела, сразу перестала волноваться. Справлюсь! Подсудимый… Я почувствовала, что сердце у меня стукнуло невпопад. Нос, линия рта, сцепленные в замок пальцы. Он подмигнул мне. Почти незаметно.

– Господин Этьен Гаррэт, уроженец Рилы, обвиняется…

«Обвиняется, обвиняется», – стучало у меня в висках, а карандаш летал по листу, неостановимо. Четыре года. Тысячи неудачных портретов по памяти. Нос, линия рта, брови, вот эти, разве я могу ошибиться?

– …в незаконном проникновении на закрытую территорию Северных холмов и…

И? Он вернулся. Четыре года – и он вернулся. Я стала художником, я работала как проклятая, по несколько рисунков в день, каждый день, я перестала читать, играть на пианино, я перестала даже говорить, потому что рисовала и рисовала, потому что на это уходили все мои силы, я рисовала, потому что хотела чуть-чуть, хоть чуть-чуть приблизить его к себе… Он вернулся, он даже не зашел к нам!

– …и в попытке освободить государственных преступников.

Государственных преступников. Северные холмы. Норы в стылой земле. Он не взял меня, не взял с собой. Он вернулся, вернулся к тем, кто прячется в холмах. Преступники?

– Обвиняемый, признаёте ли вы свою вину?

– В том, что хотел вывести из холмов несчастных брошенных детей?

– Отвечайте «да» или «нет»! – взвизгнул судья, и мне захотелось пририсовать ему свиной пятачок. – Признаёте ли вы свою вину?

– Нет.

– Эй! А ты что тут делаешь?

– Меня судья отправил, я художник. Рисовала на процессе. Я первый раз сегодня, и вот говорят, что заключенный непохожий получился, отправили перерисовывать.

– А… Ну иди.

Молодой смазливый стражник поставил факел у решетки. Этьен поднял глаза, увидел меня, вздрогнул.

– А ты не боишься его, а? – спросил стражник. – Если он якшается с теми, кто в холмах живет, он на все способен.

– Я же не буду к нему заходить. Я через решетку.

– А… ну да, ну да.

Я достала блокнот и карандаш. Посмотрела на Этьена. Стражник завис у меня за спиной, смотрел, как я рисую. Куда бы его сплавить?

– Послушайте, – сказала я нарочно раздраженно, – я не могу так рисовать, когда кто-то смотрит! Идите… чаю выпейте, что ли.

– А… – И вдруг его взгляд стал такой понимающий, такой… будто он все про меня знает, и знает, кто я и зачем пришла. – Ну ладно. Я близко буду, кричи, если что. Так-то он смирный, нечего сказать, – бормотал стражник, удаляясь.

Я смотрела ему вслед, не веря своим глазам: вот так просто все?

– Не бойся, Руш очень хороший. Добрый, только не очень-то сообразительный. Как ты выросла, Элоис.

Он стоял у самой решетки. Смотрел на меня. А я смотрела на него, и голова моя была пуста, как ржавое ведро. Он подошел совсем близко. Протянул руку через решетку, чтобы взять мою ладонь. От него больше не пахло красками и холстами, не пахло трубкой и незнакомыми травами. Только сыростью, по́том и грязью. Но это был он, он, каким я его помнила.

– Господин Этьен… как так получилось?

Вот дура! Зачем я это спрашиваю? Но я не знала, что еще сказать.

– Просто получилось. Ты ведь не это хотела сказать, Элоис.

Не это. Но что?

– Ты работаешь в суде? Ты рисуешь? Наверное, это не очень веселая работа, да?

– Уж какая есть, – пожала я плечами. – Мама умерла, и нам с тетей надо как-то жить.

«Соврав однажды…» – или как уж там дальше? Я не нуждалась в деньгах, я пошла работать сюда, чтобы найти Олу. Но об этом я, конечно, говорить не стану.

– Я не знал. Давно?

– Два года назад. Ее убили.

Я говорила так спокойно, что просто удивительно. Наверное, он решил, что я совсем бесчувственная, потому что смотрел на меня с таким укором, что мне сразу захотелось сказать какую-нибудь грубость.