Парфетки и мовешки - Татьяна Лассунская-Наркович

Рисунок удался Грибуновой как нельзя лучше. Девочки с восторгом рассматривали его; многие даже не решались до него дотронуться, словно боялись своим прикосновением нарушить свежесть цветов, которые словно живые смотрели на них своими нежно-бархатными глазками.

У Грибуновой был несомненный талант к живописи. Девочка любила рисование и все свободные минуты посвящала любимому занятию. До поступления в институт Грибунова брала уроки у хорошей преподавательницы, которая сразу оценила незаурядные способности своей маленькой ученицы и с большим вниманием следила за ее быстрыми успехами. Бабушка, души не чаявшая в единственной внучке, не жалела на нее денег, и по ее особому ходатайству Грибуновой позволили брать кроме положенных уроков рисования еще и приватные ^[38].

Все это выделило ее из числа остальных воспитанниц; многие завидовали ее дарованию, большинство же добродушно признавало ее превосходство и отдавало должное ее искусству.

— Грибунова у нас художница… — гордо хвастались малявки перед соседками — шестушками или пятыми.

— Уж воображаю, — пренебрежительно скривит губы иная соседка, хотя до нее и раньше доходили рассказы о рисунках Грибуновой.

Но сама Грибулька была не из хвастливых, она смотрела на свои успехи как на нечто вполне естественное и была далека от того, чтобы кичиться своим талантом. В классе все успели полюбить эту веселую девочку, всегда отзывчивую на чужую радость и готовую помочь подругам в трудную минуту.

И теперь, стоя в кругу девочек, чуть ли не с благоговением разглядывавших ее рисунок, Грибунова радостно улыбалась, и на душе ее было хорошо — и от одобрения, и от сознания, что она помогла подругам, которых любила почти всех без исключения.

Девочки действительно были в восторге. Они даже и не мечтали, что их затея будет выполнена так удачно.

— Грибулька, душка, как я тебя за это люблю, иди я тебя расцелую! — весело кричала Замайко.

— Медамочки, будьте справедливы, уж если и благодарить, так уж всех одинаково, так как все старались — и Липина, и Грибунова, и Рыкова, а больше всего мы обязаны нашей славной Женюрке, так как это она главная изобретательница, — с напускной торжественностью произнесла Савченко.

— Тишевская, Тишевская!.. Душка, спасибо и тебе, Липочка, и тебе, наша поэтесса, ах как все хорошо вышло! — восклицали малявки, тут же обнимаясь и целуясь от радости.

— Ура! — крикнула Замайко.

— Ура! — подхватили было остальные, но в эту минуту в дверях показалась Стружка, и все со смехом разбежались по местам.

— И чего это вы горло дерете? — покачала головой старуха, в недоумении поглядывая на своих питомиц.

— Это мы, m-lle Струкова, от радости, — храбро выскочила вперед Замайко.

— Что-о? С чего это у вас такая большая радость-то?

— А у нас, m-lle Струкова, сюрприз для юбилея уже готов, — продолжала Замайко.

— Уж воображаю, что вы там состряпали, — с презрительной гримасой сквозь зубы процедила синявка.

— А вот… — и Замайко неожиданно положила перед Стружкой заветный лист, который до того держала за спиной.

Струкова недоверчиво посмотрела на рисунок, безмолвно надвинула на нос очки и уже с интересом поднесла лист к глазам.

— И где вы только раздобыли его?… — указала она на рисунок. — Поди-ка, из старших кто вам нарисовал?…

— Нет, m-lle, это мы сами… Это Грибунова, — послышалось со всех сторон.

— Ну да, проведете вы меня! А?… Да тут еще и написано что-то, — и Струкова громко стала читать стихи.

В классе воцарилась тишина.

Девочки напряженно следили за выражением лица старухи, и сердца их громко стучали, как перед приговором. Соня Рыкова забилась в самый дальний угол класса. Щеки ее пылали от стыда, стихотворение казалось ей ужасным, и она, боясь услышать насмешки классюхи, зажала уши обеими руками и горько раскаивалась в том, что написала эти стихи.

«И надо было этой Замайке сунуться… Вот уж действительно, наш пострел везде поспел, — в волнении д у ма ла девочк а, — неб ось, не под у ма ла обо м не. Стружка высмеет меня и будет потом весь год попрекать… Это не maman, та бы поняла».

— Рыжик, Рыжик, куда ты забралась, слышишь? Стружка допытывается, кто стихи написал. Очень они ей понравились, — теребила Рыкову едва разыскавшая ее Кутлер.

— Ах, отстань ради Бога, — отмахнулась от нее Соня.

— Да ты скажи, можно тебя назвать?

— Да говорю же, нельзя, понимаешь — нельзя, ни за что нельзя, и не думайте, ради Бога, меня выдать! — в ужасе бормотала девочка, стараясь не попасться на глаза старухе и словно опасаясь, что синявка по ее волнению угадает автора стихов.

Стружка действительно была ошеломлена сюрпризом ее малявок, она не ожидала от них ничего подобного. Сюрприз понравился старухе, и она была далека от того, чтобы высмеивать не на шутку смущенных девочек.

— Ну и ну, — протянула она, в раздумье покачивая головой. — И откуда что берется? Ну, Грибунова еще понятно, даром, что ли, на ее науку бабушка столько денег тратит… А вот скажите-ка, кто вам стихи написал? Уж не поверю я, чтобы и их вы сами состряпали!

— Сами, m-lle Струкова, ей-Богу, сами, — горячо запротестовали девочки.

— Рассказывайте мне… Ну кто у вас мог бы?

— А вот, — начала было Замайко, но Савченко так дернула ее за передник, что она словно подавилась и уже не пыталась договорить; с тревогой оглянувшись на Савченко, по ее многозначительной гримасе она сообразила, что чуть было не выболтала классную тайну.

— Ну, так кто же? — вопросительно глядя на шалунью, с любопытством спросила синявка.

Девочки молчали.

— Ну вот, я так и думала, что не сами сочиняли, — усмехнулась Струкова.

— Да нет же, сами, m-lle.

— Не позволяет… Сердится, — торопливо сообщила Кутлер, только что вернувшаяся от Рыковой.

— И нечего ее выдавать, — с жаром заступилась Савченко.

— Не выдавать, не выдавать! — понеслось со всех сторон.

— А мне и ни к чему, не говорите, и не надо, — немного обиженно произнесла старуха. — А я всегда правду скажу: сюрприз ваш мне понравился, и умницы, что вы его надумали, и maman вы порадуете.

— Ах! — воскликнули удивленные девочки, никак не ожидавшие такой похвалы. Она была им тем более дорога, что нечасто приходилось им слышать слова одобрения от ворчливой старухи.