Парфетки и мовешки - Татьяна Лассунская-Наркович

— Рыкова, Рыжик, да ведь ты прелесть как написала! Медамочки, да ведь она поэтесса! — перебивая друг друга, восклицали девочки.

— Получай обещанный поцелуй! — крикнула Замайко и так обхватила растерявшуюся Соню, что та со смехом принялась отбиваться от шалуньи.

— Пусти, задавишь!

— Дай и я тебя расцелую, очень уж ты трогательно сочинила, — и Кутлер тоже стиснула в своих крепких объятиях хрупкую фигурку Сони.

— Душки, пощадите, от меня скоро ничего не останется! — взвизгивала Рыкова, которую со смехом теребили и целовали одноклассницы.

— И кто бы мог подумать, что ты поэтесса! — в недоумении покачала головой Акварелидзе.

— А тебе, небось, завидно! — ехидно вставила Исаева.

— Я с тобой не разговариваю, — сердито огрызнулась грузинка, чувствуя, что Исаева угадала ее чувства.

Исаева беззвучно расхохоталась и тихо выскользнула из класса, пробираясь к своим бывшим одноклассницам — шестушкам, которым она решила выдать тайну счастливых малявок.

«И не очень-то кичитесь вашими стихами, авось, соседки почище напишут, то-то потеха будет, когда вы с вашим подношением скиснете», — злорадно думала она, останавливаясь у дверей класса «шестых» и условными знаками вызывая в коридор свою закадычную подругу, отъявленную мовешку Катю Тычинкину.

А в классе малявок оживление не убывало.

Вопрос со стихотворением благополучно разрешился, но не меньше забот было с рисунком.

Кутлер не без труда удалось выпросить у m-lle Скворцовой, заведовавшей шкафом с бумагой и канцелярскими принадлежностями, казенный лист толстой рисовальной бумаги.

Этот лист разрезали пополам; одну из половинок тщательно перегнули еще раз пополам — так, что получился как бы очень толстый лист почтовой бумаги.

— Края позолотить можно, — предложил кто-то.

— Фи… Это вульгарно, — брезгливо остановила Грибунова.

— Вот глупости, с чего ты взяла?

— Шерочка, не суйся, уж она знает, как принято, — зашикали остальные, всецело доверяя житейской мудрости и художественному вкусу Грибуновой.

А Грибулька, не без гордости сознавая свое превосходство над подругами, с удовольствием помыкала ими.

Долго выбирали рисунок в альбомчиках Грибуновой, много спорили и волновались, но в конце концов все сошлись на том, что самое подходящее — нарисовать виньетку из нежных анютиных глазок, а в центре поместить дату юбилея.

Стихотворение решили написать на второй странице, а исполнение было немедленно поручено Липиной.

— А то еще сделаем ошибку, так все труды Грибулькины пропадут, — объяснила Женя Тишевская, предложившая сначала переписать стихи, а потом уже приступить к рисунку.

— Конечно, так будет лучше, — согласились девочки.

— И днем мне удобнее рисовать, — вставила Грибулька, — а то вечером с красками трудно.

— Ну и прекрасно. А ты, Липина, не теряй времени, начинай с Богом, — добродушно проговорила толстушка Лядова.

Когда позвонили к вечернему чаю, стихи уже были переписаны четким, красивым почерком Липиной.

Девочки внимательно вглядывались в каждую строчку, в каждую букву, и чем больше вчитывались, тем больше им нравились эти незатейливые строки, полные искренних пожеланий.