Девочка, которая провалилась в Волшебное Подземелье и утащила с собой Развеселье - Кэтрин М. Валенте

в которой Сентябрь с головой уходит в книгу, прибегает к помощи большого голубого Кенгуру, чтобы все хорошо запоминать, и орудует киркой

Сентябрь и ее друзья не падали в книгу – они в нее рушились.

Черный провал оказался не бездонной и пустынной дырой, а тоннелем, со стенками из шелестящих и рвущихся страниц и тяжелых кожаных переплетов, которые больно шлепали по коже, перьям и чешуе. Ничего не видя, Сентябрь кувыркалась, переворачивалась, билась о стены; летела она, судя по ощущениям, в основном вниз и чувствовала странный привкус чернил, когда страницы хлестали ее по лицу. Полет сопровождался грохотом, больше всего похожим на рев прибоя, и бумажные волны одна за другой разбивались об ее бедную голову.

Через какое-то время из темноты начали доноситься, нарастая, лязг и громыхание металла. Листы бумаги становились все тоньше, пока не разлетелись по сторонам, как прозрачные занавески. Сентябрь двигалась навстречу металлическому грохоту и скрежету, вслепую шаря руками. Наконец она ухватилась за деревянный косяк и твердую холодную дверную ручку. Дверь была чем-то заклинена снизу, а сверху на Сентябрь все сыпались страницы, оставляя на плечах слова-поцелуи. Сентябрь уперлась плечом в дверь и налегла. Дверь поддалась гораздо легче, чем можно было ожидать, и Сентябрь, вскрикнув, провалилась внутрь книги, покатившись по земляному полу. Клочки бумаги цеплялись к волосам и опушке красного цвета пальто, которое, ощетинившись, стряхивало их.

Авогадра не обманула: черный проход через книгу закончился шахтой. Повсюду были разбросаны острые камни и темные голубоватые валуны. По деревянному настилу, проложенному через эту огромную пещеру, катились шаткие вагонетки, одни пустые, другие нагруженные сверкающими драгоценными камнями. Теперь, когда глаза Сентябрь привыкли к полумраку шахты, она поняла, что свет исходит от стен. Толстые ветвящиеся и петляющие жилы кристаллического вещества, внутри которых словно жил огонь, светились ярче, чем любой самоцвет из тех, что видела Сентябрь, хотя, по правде говоря, не так уж много она и видела. Пестрые цвета смешивались и озаряли торопящихся рудокопов холодным сиянием – красноватым, зеленоватым, голубым, золотистым, лиловым. Никто и не заметил, что с потолка свалилась девочка.

Сентябрь смотрела на рудокопов во все глаза. Потому что это были пушистые кенгуру нежно-бирюзового цвета, с большими любопытными глазами и мощными хвостами. Они скакали с одной вагонетки на другую с жемчужными фонарями на лбу и прекрасными длинными ожерельями на шелковистых шеях. На груди у них перекрещивались коричневые кожаные ремни, которыми надежно крепились за спиной кирки и лопаты. На поясе, словно маленькие щиты, болтались сита для промывки золота. Однако главным шахтерским инструментом был, конечно, хвост. Кенгуру с воплями и трелями молотили хвостами по скалистым стенам, отбивали куски камня, промывали их, сортировали и протыкали. Один из них подскочил к стене совсем рядом с Сентябрь и покрепче уперся ногами, собираясь задать стенке хорошую трепку.

– Ух! – выпалил Кенгуру, изумившись внезапному появлению девочки в бальном платье, растянувшейся на полу, как хорошая толстая жила хризолита. – Ты выпала из стенки. – Его симпатичную морду перекосило от недоумения и тревоги: что-то не так, совсем не так!

– Да, – Сентябрь не знала, что еще сказать. Она вдруг поняла, что осталась совсем одна – ни От-А-до-Л, ни Субботы, ни Баклажанчика рядом нет. Кожу покалывало от холода.

– А ты рубин? Или турмалин? – спросил кенгуру без особой надежды.

– Нет, конечно, – ответила Сентябрь. Она подняла себя с пола, стряхнула с юбки камешки и клочки бумаги и, слегка дрожа, потуже запахнула пальто. С туго завязанным поясом ей было как-то спокойнее.

– Если ты ищешь работу, мы подберем тебе кайло, и лопату, и сито. Но, понимаешь, это мой пласт, и я… в общем, я не смогу тебе его уступить. Это не из невежливости, ты не думай. Все дело в том, что я забыл свою маму, а хризолит – вот эта вот красивая зеленая штуковина с блестками, которая… в общем, на которой ты сидишь, – он ужасно полезен для оживления воспоминаний о матери.

– Как же так получилось, что ты забыл свою маму? – спросила Сентябрь.

Кенгуру поправил коричневые лямки своей упряжи. Бледный желто-зеленый пласт, пылающий огнем, отражался в его сите.

– Я – ярлопп, – гордо сказал он. – Мы рождаемся вообще без воспоминаний. Говорят, что все младенцы ничего не знают и не ведают, но маленькому ярлоппу и вовсе никто не помогает. Если бы не мой Зажим, я бы и имени своего не помнил. Которое, если тебе вдруг интересно, звучит как Гнейс.

Гнейс приподнял свой кулон. Десятки сотен разноцветных камешков были сцеплены воедино, образуя блестящий шипастый шар.

Сентябрь нерешительно улыбнулась.

– Я слышала про ярлоппов! – сказала она. – Мистер Мапа мне рассказывал, что они хранят свои воспоминания в ожерельях. Одна ярлоппа, по имени Лиист, научила его наносить воспоминания на карту, когда они вместе сидели в тюрьме. Сейчас мне кажется, что этот разговор был давным-давно!

– Я не знаю ярлоппы по имени Лиист, но это не удивительно. Может, я ее и знал, но все позабыл, если рядом не нашлось подходящего пласта, который бы запомнил ее для меня. – Гнейс кивнул бирюзовой головой, указывая на стену. – Вот он, пласт. Толстая жила хризолита в черной земле. Именно она удерживает мир. Эти жилы – как нитки, стягивающие подкладку всего сущего. Без них все бы распалось. Но здесь, в глубине, самоцветы – это не просто красивые камешки, как на поверхности. Здесь это еще и воспоминания – память земли, закаленная и отполированная веками раздумий, мечтаний и волнений. В сравнении с памятью всей земли воспоминания ярлоппа – как песчинки. Они заполняют лишь самые крошечные трещинки и изъяны в кристаллах. Вот этот, видишь, полон воспоминаний о дрейфе континентов и мегафауне – а вот эта щербинка здесь? Это друг, разбивший мне сердце, кенгуру Мэрл. – Ярлопп показал на острый темно-красный осколок в своем Зажиме. В его центре виднелась бледно-кремовая щелочка. – Он убежал с кентаврихой и выбросил кусочек огненного опала, который помнил меня и всю его семью, нашу шахту, наши трапезы с грибами и травой забвения на каменных столах под каменными лампами. То есть он и не думал возвращаться, понимаешь? Назови ты ему мое имя, он даже не сумел бы его правильно выговорить. А я помню, как произносится его имя. Если я прижму его осколок к сердцу, то смогу оживить эти воспоминания столько раз, сколько захочу. Только камешек должен быть правильный. Для матерей – хризолит, для любимых – огненный опал, сапфир – для печали, гранат – для радости.