Столичная штучка - Галина Гордиенко

– Прости меня, – внезапно сказал Богдан. – Я не хочу говорить много. Только прости.

Леся непонимающе смотрела на него. Жаркое крымское солнце, казалось, просвечивало ее насквозь, девочка выглядела хрупкой, как никогда.

Богдан притянул ее к себе и, глядя в огромные карие глаза, сдавленно произнес:

– Сам не знал, насколько ты мне нужна. Без тебя я пуст. Одна оболочка, не человек.

Он всматривался в худенькое, такое родное Лесино лицо и не понимал, что на него нашло. Как он мог хоть на секунду усомниться в ней?

Леся несмело подняла взгляд. Ее глаза в ореоле длинных густых ресниц сияли. Богдан легко коснулся Лесиных дрожащих губ бережным поцелуем и ахнул про себя: от Леси сладостно пахло морем. Пахло мятой. Пахло степью. Пахло родным Крымом.

Сердце забилось стремительно и сильно, юноше показалось – земля качнулась под ногами, и он вот-вот упадет.

Богдан замер. Он прижимал к себе Лесю так крепко, что девочка протестующе пискнула, но Богдан не услышал. Спрятал пылающее лицо в пушистые кудрявые волосы и пообещал себе, как поклялся: «Никогда!»

Что «никогда», Богдан не конкретизировал. Да и не вдумывался. Стоял неподвижно, вдыхая нежный, волнующий запах Лесиных волос, и в голове набатом звенело: «Никогда!»

А поверх розовых кустов за ними незаметно наблюдал Анатолий Федорович. Лицо Лесиного деда было понимающим и чуть грустным, но он улыбался.

* * *

Рита снова проснулась раньше всех. Она долго стояла над Лесей, не в силах отойти. Рассматривала троюродную сестру и горестно думала, что ей, Рите, никогда не стать такой. Лесино открытое лицо словно отражало ее душу. Отражало странную для четырнадцатилетней девушки чистоту и доверчивость. Вот и портрет Леськин…

Рита помрачнела: зато она хороша! Никогда не думала, что по внешнему виду заметно, какая она.

Подлая! Что уж от себя скрывать.

«Что скажет мама? – Рита застонала и выбежала из комнаты. – Или она не заметит ничего? Ой, вряд ли…»

Рита чуть помедлила на крыльце и зачем-то побрела к беседке. Хотя прекрасно знала – Анатолий Федорович еще вечером, после праздничного ужина, унес мольберт в свою комнату.

«А Леська так и не вернулась за стол, – хмуро подумала Рита. – И все сделали вид, что ничего не случилось. Я вообще не помню, когда она заявилась домой. Наверное, уже спала…»

Рита почему-то не сомневалась: Даня с Лесей ходили к морю. Может, купались. А может, просто сидели на берегу, рука в руку, и молчали. Счастливые своим примирением.

Или бродили по тенистым улицам? По старому парку? И целовались. Наверняка целовались!

Девушка слабо улыбнулась и пожала плечами: какая теперь разница? Странно другое – она не злилась и не завидовала. Перегорела, что ли?

Рита вышла к беседке и удивленно остановилась: мольберт стоял на прежнем месте. Будто Анатолий Федорович и не уносил его. Или действительно не уносил, ей показалось?

«Схожу с ума, – мрачно резюмировала Рита. – И понятно. Я за четырнадцать лет не дергалась столько, сколько за последний месяц…»

Рита машинально шагнула к мольберту, бросила на полотно угрюмый, почему-то виноватый взгляд, и ее брови изумленно, неверяще поползли вверх: девушка на портрете неуловимо изменилась. За ночь!

Рита стиснула руки, не доверяя собственным глазам. Она пристально вглядывалась в картину, и постепенно ее лицо становилось таким же беззащитным и открытым, как у двойника на полотне. Словно Рита смотрелась в зеркало.

Волшебная кисть Анатолия Федоровича будто смывала с московской гостьи высокомерие и холодноватую отстраненность. Сейчас Рита выглядела такой же ранимой, как девушка на портрете. Жаждущей любви. Понимания. И прощения.

Побледневшая Рита вцепилась в мольберт обеими руками, ноги не держали ее, губы дрожали от волнения. Рита шептала, повторяя снова и снова – Анатолию Федоровичу ли? девушке ли с полотна? – сама не знала:

– Спасибо…

Потом Рита упала в траву и освобождено рассмеялась. На сердце стало легко, как никогда.

Рита смотрела в высокое крымское небо, бездумно улыбалась редким, уже тающим облакам – солнце поднималось все выше – дышала полной грудью и думала, что никогда не забудет этого лета.

– Как хорошо, что я сюда приехала, – еле слышно выдохнула она и снова засмеялась.

Конец