Парфетки и мовешки - Татьяна Лассунская-Наркович

Со страхом шептались седьмушки о внезапной болезни Акварелидзе. Никто толком не знал, чем именно она заболела, так как на все расспросы дежурная фельдшерица в лазаретной приемной отвечала уклончиво. Но серьезное выражение ее лица и тон голоса выдавали плохо скрываемую тревогу, которая передалась и девочкам.

Ганю Савченко то и дело осаждали расспросами о событиях минувшей ночи, выпытывая подробности. А сама она не могла понять, то ли от пережитых волнений, то ли от иных причин, но у нее самой разболелась голова, во всем теле чувствовался озноб, охватывала слабость.

В дортуаре несколько подруг прильнули к оконному стеклу. Жадно вглядываются девочки в уличное движение, в предпраздничную суету; грусть и досада охватывают детские сердца: мимо окон мелькают экипажи, снуют прохожие с озабоченными лицами и ворохами всевозможных покупок, бережно проносят развесистые елки. Все, все говорит о радости, о празднике, и только в институте непривычно тихо и уныло.

Классные дамы предоставили воспитанницам относительную свободу, и девочки разбрелись по всему институту. Но нигде не могут они успокоиться и забыться, и все чаще попадаются заплаканные личики.

Стемнело. В дортуаре малявок мрачно и неуютно. У окна слышится прерывистый шепот:

— Смотрите, смотрите, уже зажигают, — взволнованно шепчет Замайко, и ее горящие глазки устремляются в окно противоположного дома, где одна за другой вспыхивают разноцветные свечи, окутывая нарядную елку волшебной сетью огней.

Прижавшимся к окну институткам видны мельчайшие детали обстановки, все происходящее в незнакомой семье. Вот распахнулись двери, и нарядная толпа малышей окружила красавицу елку. Как сияют лица этих маленьких счастливцев! И какой завистью наполняются сердечки безмолвно наблюдающих за ними наказанных девочек! Какими одинокими, отвергнутыми чувствуют они себя в эти минуты, сколько горечи и обиды скапливается в детских душах…

В ближайшем соборе ударил колокол, и еще долго дрожал в воздухе его раскатистый гул. Девочки торопливо перекрестились и, быстро спрыгнув с подоконника, поспешили в класс.

Здесь уже все становились в пары, и через минуту длинные вереницы воспитанниц потянулись в институтскую церковь.

Небольшой храм, залитый ярким светом свечей, устланный широкими коврами, выглядит нарядно и торжественно. И голос батюшки, и пение хора звучат в этот вечер особенно проникновенно. Все говорит о празднике. Но не чувствуют его дети… Всхлипывания и тяжелые вздохи воспитанниц нарушают торжественность службы: то одна, то другая смахивает невольную слезу и мокрым от слез платочком вытирает покрасневшие глаза.

Служба кончилась.

Воспитанницы направились в Большой зал — приносить поздравления maman.

Издалека слышен шелест ее тяжелого штофного ^[22] платья, он заглушает звук ее шагов. В зале мертвая тишина, даже завзятые болтушки присмирели и прикусили свои язычки.

Maman вошла — сияющая, радостная; в ответ на приветствие воспитанниц она посылает им воздушные поцелуи.

— Дети, — взволнованно заговорила она, и ее тихий голос слышен в самых отдаленных уголках затихшего зала, — сегодня канун великого праздника, праздника детей. Я не хочу, чтобы вы встретили его печальными. Я видела ваше раскаяние, оно порукой мне в том, что вы исправились и никогда не повторится ничего подобного тому печальному случаю, который мы все постараемся загладить и по возможности забыть. И в доказательство того, что я больше не сержусь на вас, я делаю вам маленький рождественский подарок: завтра же вы будете отпущены домой, о чем уже предупреждены ваши родные.

Громкое, восторженное «А-ах!» прокатилось по рядам воспитанниц, нарушило стройность их рядов. Вмиг maman была окружена институтками, в самых горячих выражениях благодарившими старушку.

И тут же прыгали от радости маленькие, целовались и обнимались старшие, и все сияли неудержимой радостью.

Вечерний чай прошел в необычайном оживлении, слышался несмолкаемый говор, беззаботный, радостный смех, которого так долго не слышали своды столовой.