Парфетки и мовешки - Татьяна Лассунская-Наркович

— Да, да, каждый день, и не котлеты, так битки, не битки, так котлеты, а это все одно и то же, — волновались седьмушки.

— И были бы хоть вкусные, а то настоящая резина!

— Не хотим больше котлет!.. Не будем есть котлеты!.. — раздавались со всех сторон протестующие возгласы.

— Выпускные решили бойкотировать котлеты, — взволнованно сообщала между тем Кутлер, — мне сама Липочка Антарова сказала. Вторые, которые себя считают «без пяти минут выпускными», присоединились к ним, третюхи тоже не хотят отставать от старших, и так все классы уже решили участвовать в общем заговоре… Дело за нами, и Липочка поручила мне спросить мнение нашего седьмого класса, — и Кутлер пытливо обвела взглядом собравшихся вокруг нее девочек.

— И мы как и все!.. И мы согласны… — седьмушки торопились выразить свое согласие примкнуть к старшим.

— Я так и думала, но, конечно, без общего согласия не могла заверить Липочку… Как я рада, что мы оправдаем доверие старших!.. Я, душки, сбегаю предупредить ее об этом.

— Беги, беги!.. — кричали ей вслед подруги, самолюбию которых польстило, что старшие с ними считаются. Это что-нибудь да значило!..

Девочки вдруг исполнились чувства собственного достоинства и прониклись торжественностью события.

Время до завтрака тянулось бесконечно, девочки едва скрывали все сильнее охватывавшее их оживление. Это не ускользнуло от внимания синявок ^[21], которые подозрительно насторожились…

Наконец раздался желанный звонок, и класс за классом потянулись в столовый зал.

Здесь царило необычное оживление, несмолкаемый говор и даже веселый смех воспитанниц, чувствовался общий подъем настроения и напряженное ожидание… По обычаю, дежурная из старших прочла молитву, после чего воспитанницы с шумом разместились на скамейках, придвинутых к длинным столам.

Столовые девушки торопливо разносили блюда, расставляя по два на класс на двух противоположных концах стола.

Дежурные воспитанницы проворно накладывали приплюснутые, почти черные котлеты на подставленные им тарелки; сидящие из рук в руки передавали их дальше, и, соблюдая строгую очередь, каждая получила свою порцию.

Но сегодня никто не дотронулся до еды, а многие со звоном отодвинули тарелки, сразу принимаясь за едва теплый чай со сладкой булкой.

М-lle Малеева с удивлением вглядывается в лица своих учениц — ни одна не прикоснулась к завтраку.

— Дети, почему вы не едите? — наклоняется она то к одной, то к другой группе.

Большинство девочек только пожимают плечами и брезгливо кривят губки в сторону ненавистных котлеток.

В столовой усиливается шум и движение. Воспитанницы всех классов заглядывают на соседние столы, как бы опасаясь вероломства других… Но недоверие напрасно: ни одна рука не прикоснулась к своей порции.

Встревоженные синявки забегали, предчувствуя надвигающуюся беду. От стола выпускных уже несутся недовольные возгласы, они все усиливаются, грозя перейти в громкий протест.

Инспектриса — строгая, вспыльчивая немка, фрейлейн Фогель, — побледнев от охватившего ее гнева, грозно поднялась со своего места, готовая принять энергичные меры к подавлению разливавшегося по столовой негодования воспитанниц. Но не успела она сделать и нескольких шагов к центру столовой, откуда намеревалась произнести «слово» ко всему институту, как в дверях буфетной показалась толстенькая фигурка немца-эконома, которого кто-то успел предупредить о происходящем в столовой.

— «Людоед» идет… — пронеслось по рядам, и девочки с нескрываемой ненавистью оборачивались в сторону немца, как ни в чем не бывало катившемуся навстречу фрейлейн Фогель на своих толстых коротких ножках, потиравшего жирные ручки и хитро поглядывавшего по сторонам своими рысьими глазками.

— У-у, людоед, кровопивец, всех нас голодом заморил!.. — зашипела кто-то из старших.

— Котлетами задушил, так вот же тебе! — крикнула бойкая Катя Вильк, общая любимица первого класса, и в толстый живот Карла Францевича, словно мячик, ударилась черная котлета.

Это послужило условным сигналом. Другая, третья — котлеты полетели в оторопевшего от неожиданности злополучного немца.

Шум, крик поднялись в столовой; в общем гаме можно было разобрать только отдельные слова.

— Людоед, котлетник!.. — и сальные битки уже градом посыпались на немца.

Напрасно старался он юркнуть в буфетную: воспитанницы со смехом поднялись со своих мест и живой стеной преградили ему дорогу.

Тщетно пытались синявки образумить расходившихся институток: их испуганные визгливые окрики заглушались криками сотен молодых голосов.

Карл Францевич бросился на половину младших, надеясь там встретить лучшее отношение к себе, но, как нарочно, поскользнулся на брошенной кем-то шкурке огурца и с размаху грянул об пол.

— Ха-ха-ха! — неудержимый смех потряс своды столового зала.

— Ура! — крикнул кто-то, и снова замелькали котлеты, ловко, словно шрапнелью, накрывавшие толстяка.

Классные дамы в ужасе хватались за головы, не зная, что делать, как унять неслыханное буйство воспитанниц.

А в зале уже гремел голос фрейлейн Фогель. Вся в пятнах, она задыхалась от гнева и с трудом выкрикивала слова в защиту своего соотечественника:

— Это отвратительно! Ваше бесстыдство не имеет границ!.. Весь институт будет строго наказан! Да, да, вы все будете исключены из института!.. — все более выходя из себя, кричала немка, готовая наброситься на «отвратительных» девчонок, так безжалостно расправившихся с добрейшим и милейшим Карлом Францевичем.

— Вставайте и ступайте в Большой зал, — наконец крикнула она уже совершенно сорванным голосом.

Воспитанницы торопливо составили обычные пары и поспешили в Большой зал.

Воспользовавшись этим, эконом торопливо пробрался в буфетную, где столовые девушки, не выдержав, громко фыркнули — так комично жалок был всегда наглый эконом.

— Гляди, гляди, Марфуша, рукав-то у него как есть весь в соусе, словно выкупался!

— А и спина вся в котлетках, вот уж всласть их сегодня отведал, небось, самому-то не понравилось!..

— Ха-ха-ха!.. Поди-ка, долго теперь и помину их в институте не будет.

— Да уж не иначе… Поделом ему, вовсе барышень ими заморил!

А в зале тем временем воспитанниц выстроили по классам, как в самые торжественные дни, когда всем институтом приветствовали maman.

Все ждали, что будет дальше… Хотя никто не верил в угрозу заполошной немки всех исключить, но каждая сознавала, что суровое наказание повисло над всем институтом, и избежать его вряд ли удастся.