Дорога уходит в даль... В рассветный час. Весна - Александра Бруштейн

Все это нам рассказывает дядя Мирон, и надо отдать ему справедливость: хорошо рассказывает, очень понятно. Но мне этого мало.

– Значит, так это и будет? – спрашиваю я. – Их, несчастных, обвинили – и никто за них не вступится?

– Видишь, Мирон, – говорит папа, привлекая меня к себе. – От такого прокурора, как этот несносный ребенок, ты так скоро не отделаешься!.. Успокойся, прокурор, – обращается папа ко мне, – нашлись люди, заступились за этих вотяков, добились того, чтобы дело было разобрано во второй раз…

– И их оправдали? – радуюсь я.

Взрослые снова переглядываются, словно советуясь, говорить мне все или не говорить. Потом папа отводит глаза в сторону и бросает коротко, словно неохотно:

– Нет. Не оправдали. Опять осудили.

– И – конец? – спрашиваю я сдавленным голосом.

– Нет! – отвечает дядя Мирон. – Сейчас добились нового пересмотра дела. В третий раз! Он начнется на будущей неделе.

– Ох! – вырывается у меня с таким облегчением, словно с меня скатилось придавившее меня к земле бревно. – Ох, как хорошо!..

Мама из столовой зовет нас обедать. Папа и Мирон идут туда, а дедушка задерживается со мной в кабинете.

– А ты дурочка! – говорит он мне с упреком. – Бросаешься, как сумасшедшая кошка: «Где? Кто? Что? Кого?» Ты бы дедушку своего спросила – дедушка читает каждый день не меньше трех газет, – он все-о-о знает, он бы тебе давно все рассказал!

Вечером, когда я уже лежу в кровати, папа подсаживается ко мне, чтобы поцеловать меня на ночь.

– Папа! – вспоминаю я. – А кто же это заступился за вотяков? Кто добился пересмотра дела?

Папа секунду молчит. Потом отвечает:

– Писатель Короленко. Владимир Галактионович. Человек вроде нашего Павла Григорьевича.

– Революционер? – спрашиваю я шепотом.

– Как видно, да. Сидел в тюрьме, был сослан куда-то, куда ворон костей не заносил. И писатель замечательный! Написал удивительную повесть – «Слепой музыкант»…

– «Слепой музыкант»? – радуюсь я. – Я это читала! Это чудно!

– Вот этот самый Владимир Галактионович Короленко услыхал про мултанцев еще после того, как их судили в первый раз. Многие знали об этом, многие возмущались, – страшное ведь дело! Но никто во всей России не откликнулся на него так, как Короленко. Он жил тогда в Нижнем Новгороде – бросил все, все дела и работы, и занялся только этими вотяками. Объехал и обошел всю эту глухую часть Вятской губернии, опросил жителей, познакомился со всеми хорошими людьми, – они тоже возмущались мултанским делом, жалели несчастных вотяков… Во второй раз дело слушалось в городе Елабуге, и Короленко поехал туда. Он и его друзья – двое журналистов из Нижнего Новгорода – прямо подвиг совершили. Стенографисток на этом суде не было: местные власти не хотели, чтоб все безобразие этого суда попало в печать, а ведь стенографический отчет – это такой документ, в котором не пропадет ни одно слово! Власти хотели, чтоб все было записано бегло, расплывчато, чтоб можно было потом все переиначить и в конце концов замести следы своего подлого поведения в деле мултанцев…

Папа, забывшись, рассказывает мне о мултанском деле и о Короленко громко, во весь голос. За стеной раздается сонный плач Сенечки: папа разбудил его.

Мама входит к нам и с укором, даже сердито, говорит папе:

– Яков, перестань кричать, как студент! Что ты ее будоражишь ночью, когда ей давно спать пора! Она и так ходит сегодня весь день сама не своя, а ты еще подливаешь масла в огонь. И Сенечку разбудил… Сию минуту скажи девочке «спокойной ночи», – и пусть спит.

Папа виновато говорит мне, разводя руками:

– Ну, братец ты мой… Значит, спокойной ночи – и все! Первый раз в жизни я так сержусь на маму!

– Хорошо, – говорю я (как мне кажется, «с достоинством», а на самом деле сердитым, кислым голосом). – Хорошо… Только я не усну ни на полминуточки, если папа не доскажет мне, что́ сделали на суде Короленко и его друзья журналисты!

Мама безнадежно машет рукой и выходит из комнаты. А папа, присев около меня, досказывает тихо то, о чем я прошу.

– Короленко и журналисты записали от слова до слова весь судебный процесс – весь, понимаешь? Они писали с утра до ночи три дня, на пальцах у них сделались кровоподтеки и мозоли от карандаша, но они записали в с е! И спрятать это теперь уже невозможно. Вот что сделали писатель Короленко и его друзья журналисты! Ясно тебе теперь? Так спи!

– Папочка, миленький! – умоляю я. – Одно словечко, одно! А кто всю эту подлость сделал? Кто убил нищего и взвел напраслину на вотяков, кто два раза осудил их?

Папа молчит, словно размышляет.

– Папа, честное, благородное слово, никому не скажу!

Только одно слово: это сделало правительство?

Папа тихонько трогает мою косу, заплетенную на ночь.

– Ого! – говорит он. – Коса-то, коса, – и вправду коса! До половины лопаток доходит… – И, целуя меня, папа говорит шепотом мне в самое ухо: – Да, правительство.

Царское правительство… Спокойной ночи!

И уже в дверях, обернувшись ко мне:

– А Мирон-то ведь прав! Ты удивительно несносный ребенок…

Назавтра Лида Карцева говорит мне как бы вскользь:

– У нас сегодня третий урок – Закон Божий. Ты свободна, – я тебе дам прочитать одну вещь… Тебе и Мане Фейгель. В гимнастическом зале прочитаете… Я взяла это у моего папы…

Два первых урока я сижу как во сне. С одной стороны, я прислушиваюсь к тому, как отвечают наши отстающие, с которыми мы занимаемся. С другой стороны – скорее бы прошли эти два урока и Лида дала нам с Маней то, что обещала! Перед уроком Закона Божия мы бежим в «Пингвин», где Лида дает нам брошюру. Я быстро прячу ее под нагрудник школьного фартука.

– Только – смотрите! – говорит нам Лида многозначительно. – Помните!

Во все время урока Закона Божия мы с Маней в гимнастическом зале торопливо читаем брошюру, которую нам дала Лида. Все остальные «инославные» – в особенности милая Зина Кричинская – не спускают глаз с двери, чтобы подать нам сигнал тревоги, если в зал войдет кто-нибудь из «синявок». Брошюра озаглавлена так:

«Дело мултанских вотяков, обвиняемых в принесении человеческой жертвы языческим богам. (Составлено А. Н. Барановым, В. Г. Короленко и В. И. Суходоевым под редакцией и с примечаниями В. Г. Короленко)».

Мы с Маней читаем с жадностью, быстро, буквально давясь, чтобы успеть прочитать брошюру. Многое из того, что в ней напечатано, мы уже знали раньше. Очень многое мы узнаем впервые. Мы читаем, потрясенные, и, когда почему-либо наши пальцы встречаются, каждая из нас на секунду удивляется тому, какие ледяные пальцы у другой.

Больше всего потрясает нас описание того, как в городе Елабуге, при втором рассмотрении дела мултанцев, суд во второй раз вынес им обвинительный приговор.