Сахарная вата - Жаклин Уилсон

Я хотела обо всем рассказать папе в тот же вечер, но так устала, что у меня хватило сил только на то, чтобы отскрести с лица остатки сахарной ваты, почистить зубы и рухнуть в постель.

Поэтому я решила поговорить с папой за завтраком, но он принялся печь какие-то особенные круассаны. При этом он натянул на голову забавный черный берет и повесил на шею связку пластиковых луковиц, изображая из себя француза. Я не могла сказать ему про Австралию, видя, что он так радостно скачет по кухне, напевает французскую детскую песенку «Братец Якоб» и называет меня своей маленькой капусточкой.

Тогда я подумала, что поговорю с папой перед ланчем, но мы отправились в парк кормить уток оставшимся в кафе зачерствевшим хлебом. Хлеба было много, так что у птиц пошел пир горой. Пока я разворачивала очередной кулек, утки нетерпеливо крякали, а затем азартно набрасывались на брошенные в воду крошки. Я не хотела портить своим сообщением настроение ни уткам, ни нам с папой.

Так что перенесла свой неприятный разговор на ланч, но папа усадил меня за столик в своем кафе и стал изображать, будто я какая-то очень важная посетительница.

Он приготовил для меня салат в виде клоунского лица – волосы из латука, вареные яйца вместо глаз, красный нос из помидорки-черри.

– Вот! Скажешь маме, что я кормил тебя очень здоровой и полезной пищей, – сказал папа. – Ладно, а теперь съедим пудинг.

Пудинг не был здоровой и полезной едой. Папа сделал его из ломтиков вчерашнего именинного торта, взбитых сливок, мороженого и малинового соуса. Рассказывать печальные новости под такой пудинг, сами понимаете, совершенно невозможно.

Затем мы развалились каждый на своем конце дивана и поставили древнее видео – «Дети дороги»[3]. Фильм время от времени зависал, но мы с папой знали его наизусть, так что не обращали на это внимания. В конце фильма его героиня Бобби приходит на вокзал, видит своего отца и бежит за ним, крича: «Папа, о мой папа!»

Мой папа – это большой наивный ребенок. В этом месте он всегда плачет, а я дразню его слабаком. Но сегодня я вдруг подумала, что сама похожа на эту несчастную Бобби, которую разлучили с отцом, и тоже заплакала.

– Эй! Реветь запрещается! Это моя прерогатива, – сказал папа, ласково подталкивая меня в бок. Затем он внимательно посмотрел на меня и спросил: – Ты же не взаправду плачешь, а, Флосси? Что случилось, эй? Ты можешь поделиться со своим папой? Ну же!

Это просто кошмар. Я не могла рассказать папе про Австралию, ведь это было так ужасно! Я обхватила руками его шею и крепко к нему прижалась.

– Я буду скучать по тебе, пап, – прошептала я, уткнувшись носом в его старый серый свитер.

– Я тоже буду скучать по тебе всю неделю, солнышко. Я, можно сказать, живу только ради этих встреч по выходным, особенно теперь… Ну понимаешь, у меня сейчас плохо с деньгами, и в кафе дела идут из рук вон. Но пока мы с тобой вместе, все это ровным счетом не имеет никакого значения. – И папа потерся о мою макушку своей небритой щекой.

Я зарыдала еще сильнее.

– Эй, эй, не плачь, малышка Флосс. У тебя такие чудесные мягкие волосы. И вся ты словно моя маленькая сахарная вата. Смотри, как бы я тебя всю не съел. – Он зачавкал, делая вид, что обкусывает мои локоны.

Я не сдержалась и захихикала, хотя при этом продолжала рыдать что есть сил.

– Ну-ну, не унывай, моя дорогая. Скоро приедет супермен Стив в своей роскошной машине, и я не хочу, чтобы он стал рассказывать твоей маме, как тебе со мной плохо. Ты должна сиять, петь, танцевать и быть самой счастливой девочкой на свете, которая думает, что ее родители просто поссорились из-за какого-то куска пирога. Кстати, о пирогах. Я думаю, тебе лучше не говорить маме, что мы с тобой вдвоем умяли целый торт. Не скажешь, а?