Заговор «Аквитания» - Роберт Ладлэм

Отец ее был связным “Свободной Франции” между союзниками и немецким подпольем Берлина. Француз до мозга костей, парижанин, говорящий по-немецки, был заброшен в Шарлоттенберг, откуда координировалась деятельность берлинского подполья. Позднее он часто говорил, что улаживать дела с экспансивной и одержимой безумными идеями “фройляйн” было труднее, чем скрываться от нацистов. И все-таки через два месяца после окончания войны они поженились. В Берлине. Их семьи не общались друг с другом. Ее мать любила говорить: “У нас два маленьких оркестра. Один играет прекрасный венский шницель, другой – белый соус из оленьего помета”.

Сыграла ли какую-нибудь роль эта неприязнь между семьями – они никогда не говорили, но парижанин и берлинка эмигрировали в Сент-Луис, штат Миссури, Соединенные Штаты Америки, где у берлинки оказались дальние родственники.

И снова – жестокая реальность. Испуганный, в слезах, отец прилетел в Нью-Йорк и открыл Валери ужасную правду. Его любимая сумасшедшая берлинка уже много лет неизлечимо больна. У нее рак, и нет никаких надежд на выздоровление. Он истратил буквально все свои деньги, включая и стоимость заложенного и перезаложенного дома на Беллфонтейн, чтобы продлить ей жизнь. Даже возил ее в клинику в Мехико. Все напрасно. Ему оставалось только рыдать, и рыдал он, конечно, не о понесенных денежных потерях. А она могла только поддержать отца и спросить, почему он не сказал ей об этом раньше.

“Это была не твоя битва, дорогая, – ответил он. – Это была наша битва. Так уж повелось со времен Берлина. Мы всегда боролись вместе. И сейчас тоже”.

Мать умерла через шесть дней после этого разговора, а еще через шесть месяцев отец ее закурил любимую сигарету “Галуаз” на покрытой полотняным тентом террасе и уснул, чтобы никогда не проснуться.

И тогда Валери Карпентье, не надеясь на заработки от продажи картин, решила подыскать себе работу. Поразила ее не столько легкость, с которой удалось ее найти, сколько то, что работа эта не имела никакого отношения к толстой папке эскизов и гравюр, которую она представила в качестве рекомендации. Вторую по счету рекламную контору, которой она предложила свои услуги, интересовало лишь то, что она свободно говорит на французском и на немецком. Это было время слияния многих предприятий, многонациональных корпораций и транснациональных компаний, когда одна и та же компания стремилась извлечь прибыли по обе стороны Атлантического океана. Валери Карпентье, зачисленная на должность художника, превратилась в рабочую лошадку. Фирме в ее внешнеторговых делах нужен был кто-то, кто умел бы чертить, делать мгновенные наброски, обладал подходящей внешностью и знал иностранные языки. Она ненавидела свою работу. И все-таки это обеспечивало ей вполне приличную жизнь, ей, которой предстояло ждать долгие годы, прежде чем ее подпись на полотнах будет хоть что-нибудь значить.

А потом в ее жизни появился Он – мужчина, который заставил ее забыть все ее прошлые любовные связи. Интересный мужчина, ее мужчина, у которого были свои проблемы, но он никогда не говорил о них, и это должно было ее насторожить. Джоэл, ее Джоэл, то экспансивный, то замкнутый, всегда прикрытый, как броней, этим искрящимся юмором, зачастую весьма едким. Первое время казалось, что они просто созданы друг для друга. Оба честолюбивы, хоть и по совершенно различным причинам – она стремилась к независимости, которую ей принесло бы признание, а он хотел наверстать упущенные годы, о которых предпочитал не распространяться, – они поддерживали друг друга, когда кто-то из них падал духом. А потом жизнь их стала распадаться. Причины были до боли ясны ей, но никак не ему. Его заворожил собственный успех и твердая решимость исключить все, стоящее на пути к нему, в том числе и ее. Он никогда не повышал голоса, но его слова были теперь похожи на льдинки, а требования к ней все росли и росли. Если и был в их отношениях какой-то поворотный пункт, с которого все пошло прахом, то она считала им тот вечер в ноябрьскую пятницу. Агентство решило направить ее в Западный Берлин, где наметились серьезные осложнения с “Телефункеном”. Правление фирмы решило, что именно ей под силу предотвратить надвигающуюся бурю. Она была занята сборами в порогу, когда Джоэл вернулся домой. Он вошел в спальню и спросил, чем это она занята и куда собирается. Она ответила ему.

“Поездка отменяется, – отрезал он. – Завтра вечером мы приглашены к Бруксу в Ларчмонту. Тальбот с Саймоном тоже. Уверен, что будет решаться судьба международного отдела. Тебе обязательно нужно быть”.

Она поглядела на него и увидела в его глазах решимость, граничащую с безумием. Она не полетела в Германию. Это и стало поворотным пунктом, с которого жизнь их покатилась под откос, и через несколько месяцев она осознала, что движение вспять невозможно. Она бросила надежную работу в рекламном агентстве, надеясь, что появившееся теперь время сможет посвящать ему, и это поможет им восстановить отношения. Но и это не помогло; он негодовал: ему не нужны жертвы с ее стороны, хотя она и словом об этом не обмолвилась. Периоды полного безразличия к ней случались у него все чаще и чаще. В известной степени ей было жалко его: он ненавидел себя, но ничего не мог с собой поделать. Он был на пути к саморазрушению, и она была бессильна ему помочь.

Будь здесь замешана другая женщина, она могла бы бороться и победить или проиграть в честном соперничестве, но в данном случае был только он сам и эта его молчаливая одержимость. Наконец она признала полную невозможность пробиться сквозь его броню – у него в душе не осталось места для других. Именно это обвинение она и бросила однажды ему в лицо: “Ты – душевно опустошенный человек!” Все тем же ровным спокойным голосом он признал ее правоту и на следующий день ушел.

Она приняла его помощь. Четыре года – таково было ее условие, ровно столько, сколько он у нее отнял. И сейчас эти четыре года подходят к концу, подумала Валери, отмывая кисти и соскабливая с палитры остатки краски. В январе последняя выплата, чек, как обычно, будет отправлен пятнадцатого числа. Пять недель назад во время их совместного завтрака в “Ритце” в Бостоне Джоэл предложил ей по-прежнему высылать деньги. Он утверждал, что уже привык к этому, а его заработки и гонорары настолько велики, что он просто не знает, как можно разумно истратить такие деньги. Деньги означали для него отсутствие трудностей, кроме того, давали ему определенное положение среди равных и позволяли избегать всяких осложнений. Она отказалась и, заимствуя лексику своего отца и еще более своей матери, расписала свое положение в самых радужных красках. Джоэл улыбнулся сдержанной и тем не менее заразительной улыбкой и сказал: “Если дела пойдут по-другому, помни, я всегда под рукой”.

Черт бы его побрал!

Бедный Джоэл. Грустный Джоэл. Он – хороший человек, раздираемый собственными внутренними конфликтами. И Валери дошла с ним до того предела, за которым она окончательно утратила бы собственное “я”. На это она никогда не пойдет и уже не пошла.

Она сложила вымытые кисти на поднос, подошла к стеклянной двери и снова взглянула на дюны и океан. Он где-то там, далеко, в Европе. Интересно, вспомнит ли он, какой сегодня день. Ведь это годовщина их свадьбы.

“Можно в конечном счете сказать, что Хаим Абрахамс – порождение хаоса войны и борьбы за выживание. Юность его пришлась на годы непрерывных схваток с хитроумным и изворотливым противником, который стремился не только перебить всех жителей сабровских поселений, но и разрушить мечту евреев, жителей пустыни, найти здесь родину, обрести политическую свободу и религиозное самовыражение. Нетрудно понять, откуда появляются люди типа Абрахамса и почему он именно таков, но страшно подумать, куда он теперь идет. Это – фанатик, лишенный чувства реальности, и ярый противник всяких компромиссов. Любой инакомыслящий в его глазах враг. При решении любых вопросов он предпочитает вооруженную борьбу переговорам. И даже те в Израиле, кто взывает к разумным требованиям, – скажем, полная безопасность, – в его глазах предатели. Абрахамс – это империалист, мечтающий о перманентно расширяющемся Израиле, грозном владыке всего Ближнего Востока. Достойным завершением кратких заметок о нем может служить его реакция на известное заявление премьер-министра Израиля в связи с вторжением в Ливан: “Мы не претендуем ни на один дюйм ливанской территории”.