Патрульные апокалипсиса - Роберт Ладлэм

— С чего вы хотите начать, если у нас, допустим, есть такая информация?

— Кто ваши коллеги в Бонне?

— Тут могу вам честно сказать: мы не знаем... Позвольте начать сначала, майн герр. Мы — элитная группа, и образ жизни наш необычен. Нас вымуштровали безоговорочно выполнять приказы. Эти приказы нам передают по коду, и коды постоянно меняются.

Ноль-Два описал их образ жизни, как и обещал своему соратнику Пятому, когда они летели в Вашингтон.

— Мы ударные войска, штурмовики, если хотите, и поддерживаем связь с нашими частями в каждой стране. Своими именами мы не пользуемся. Приставка Ноль — это Париж, и я агент Ноль-Два; тем, кто работает в Соединенных Штатах, присвоен код «Три», перед ним идут особые имена.

— Как вы поддерживаете связь?

— По телефону, по явочным номерам, которые дает Бонн. Опять-таки используем цифровые коды, а не имена.

— Относительно этой страны, что вы могли бы сообщить, чтобы убедить меня в возможности просить о снисхождении к вам, когда речь пойдет о казни?

— Mein Gott, с чего вы хотите начать?

— С, чего пожелаете.

— Хорошо, тогда начнем с вице-президента Соединенных Штатов.

— Что?

—Он наш от начала и до конца. Потом еще спикер палаты, немецкого происхождения, естественно, пожилой человек, который принципиально отказался служить в армии во время Второй мировой войны. Конечно, есть и другие, их много, но назовем ли мы их имена и посты — будет зависеть от ваших рекомендаций тем, кто принимает решение о казни.

— Вы могли мне тут наврать с три короба.

— Что ж, если вы так считаете, расстреляйте нас.

— Какое ж вы дерьмо!

— Сами вы дерьмо! — закричал Ноль-Пять. — Но время работает на нас, не на вас! Рано или поздно мир очнется и поймет, что мы правы. Больше всего преступлений совершают негры, эти недочеловеки; самые крупные террористические группы — арабские, а евреи и вовсе манипулируют всем миром, обманывая и совращая всех, кто попадается на их пути, — все только для себя, для других — ничего!

— Если оставить без внимания страстное выступление моего собрата, вам нужна информация или нет? — спросил Ноль-Два. — Мне, признаться, нравилась моя привилегированная жизнь в Париже, но если ей суждено прерваться, то почему бы не покончить со всем этим?

— Вы можете представить доказательства тех кощунственных обвинений, которые выдвинули?

— Мы можем сказать вам лишь то, что сообщили нам. Но прошу не забывать — мы элита Братства.

— Die Bniderschaft, — произнес директор отдела консульских операций с отвращением в голосе.

— Вот именно. Вскоре это имя разнесется по всей планете, и его будут чтить.

— Не будут, уж поверьте моему слову.

— Да кто вас станет слушать, майн герр? Вы всего лишь ничтожная спица в колесе, так же, как и я. Честно говоря, меня утомили пустые препирательства. Пусть все идет своим чередом, история рассудит. От таких, как мы с вами, ничего не зависит. К тому же я предпочел бы остаться в живых.

— Я посоветуюсь с начальством, — холодно сказал Уэсли Соренсон, дав знак охраннику.

Когда они оба скрылись за дверями, Ноль-Два взял блокнот и, прикрыв его рукой, написал по-немецки: «Он не может себе позволить нас казнить».

— Monsieur l'ambassadeur[81], — сказал Моро, оставшись наедине с Хайнрихом Крейтцем в кабинете посла в немецком посольстве. — Надеюсь, наш разговор не записывается на пленку. Это в интересах обеих сторон.

— Нет, не записывается, — ответил посол. Из-за своего маленького роста, бледного морщинистого лица и очков в тонкой металлической оправе этот старый человек походил на усохшего гнома и в нем едва ли можно было с первого взгляда угадать одного из умнейших людей в Европе. — У меня есть информация, которую вы запрашивали.

— И запрашивал по надежной линии связи, n'est-ce pas? — прервал его сидевший за столом глава Второго бюро.

— Естественно, даю вам слово. Так вот, тут есть данные о Герхарде Крёгере, начиная с его детства и семьи, учебы в университете и медицинском образовании вплоть до назначения на работу в больницу и до отказа от должности в Нюрнберге. Послужной список просто замечательный, он говорит об огромных заслугах блистательного специалиста. И если не брать в расчет его неожиданное решение прекратить оперировать, ничто не свидетельствует о недостойном поведении этого человека, а тем более уж о симпатиях к неонацистам. Я, разумеется, сделал копию и для вас.

Крейтц наклонился и положил перед Моро запечатанный толстый пакет. Тот взял его, взвесил на руке, удивляясь его толщине и весу.

— Сэкономьте мне немного времени, если оно есть у вас, сэр.

— Нет ничего более важного, чем наше общее расследование. Продолжайте.

— Вы все это внимательно прочли?

— Как будто это докторская диссертация, которую мне надо одобрить или отклонить. Очень внимательно.

— Кто его родители?

— Зигмунд и Эльза Крёгер. И вот тут как раз есть нечто, сводящее на нет предположения о связи доктора с неонацистами. Зигмунд Крёгер официально зарегистрирован как дезертировавший из люфтваффе в последние месяцы войны.

— Таких были тысячи.

— В вермахте, возможно, но не в люфтваффе, более того, среди старших офицеров дезертиров были единицы. А Крёгер-старший имел звание майора, был орденоносцем, причем награждал его сам Геринг. Из ваших и наших военных досье видно, что если бы война продолжалась и Крёгера схватили, то по законам «третьего рейха» его отдали бы под трибунал и расстреляли.

— Что с ним стало после войны?

— Тут путаница, как всегда. Он перелетел на своем «мессершмитте» за линию союзных войск, а самолет направил на поле и выбросился с парашютом. Британские войска не дали жителям деревни его убить, и в конце концов он получил статус военнопленного.

— А после сдачи в плен его репатриировали?

— Обычная неразбериха, что я могу еще сказать? Он был сыном владельца завода, на которого работали сотни людей. Однако, если проанализировать все его поступки до конца, то он был все-таки дезертиром, а не преданным сторонником фюрера. Едва ли это могло способствовать тому, чтобы его сын стал таковым.

— Понятно. А его жена, мать Герхарда?

— Флегматичная Hausfrau[82]из семьи крупных буржуа. Она, вероятно, ненавидела войну. В любом случае ее имя никогда не значилось в списках членов национал-социалистической партии и нет данных, что она участвовала в их многочисленных митингах.

— Да, пожалуй, пронацистским влиянием это не назовешь.