Эликсир князя Собакина - Ольга Лукас

Всем поступавшим на госслужбу Кипяченый лично устраивал диктант.

Иван Иванович потянулся к полке, достал оттуда пожелтевшую бумажную папку с надписью «Дело №», открыл ее и зачитал вслух текст диктанта:

На колоссальной дощатой террасе, вблизи можжевельника, жена небезызвестного местного подьячего веснушчатая Агриппина Саввишна потчевала коллежского асессора Аполлона Филипповича моллюсками, винегретом и другими яствами под аккомпанемент аккордеона и виолончели.

— Меня бы после этого диктанта расстреляли, — шепнул Савицкий на ухо Живому.

— А меня бы накормили моллюсками, винегретом, можжевельником и дощатой террасой, — тоже шепотом ответил тот.

Поступавшим в банду также предлагался диктант, но попроще:

«Я, фамилия, имя, погоняло, вступая в ряды кипяченой братвы, торжественно обещаю: у своих не крысятничать, горбатого не лепить, понтов не наводить, на общак отстегивать, папу Кипяченого слушаться.

Сявкой буду.

Подпись, дата».

Впрочем, некоторые из особо приближенных к мэру писали оба диктанта.

— Да, небось, в те годы библиотека процветала, — заметил Савицкий.

— Ничего подобного! Ни библиотека, ни интеллигенция от этого триумфа орфографии ничего не выиграли. Даже наоборот. Сначала нас выселили из центра, а когда Кипяченого убили, то о культуре никто и слышать не хотел. Как только заговоришь с кем-нибудь о возвращении культурных ценностей, он тебе сразу: кипяченые времена вернуть хочешь? Нет, мол, кончилась ваша власть! Так мы тут и остались.

После смерти Кипяченого усадьба и все добро достались его правой руке, бывшему отличнику Мише Лиходумову.

Началось все, как водится, с женского коварства. Шуре Прытко надоел старый самодур Кипяченый, и она положила глаз на крупного и ладного Мишаню. Как уж она его уговаривала — неизвестно, но только однажды Лиходумов вдруг ни с того ни с сего затеял с любимым учителем спор по поводу написания предложения «Нельзя апеллировать к аффилированным коррупционерам». Дискуссия переросла в более широкую полемику о правописании сдвоенных согласных, в результате чего Кипяченый был доставлен в больницу с множественными огнестрельными ранениями и вскоре скончался, не приходя в сознание. Кто-то даже пустил слух, что будущий мэр вместо контрольного выстрела в голову добил учителя указкой, но это, разумеется, неправда.

— А что коварная Шура? — спросила княжна.

— А что Шура? Сидит теперь в лиходумовской приемной, когда он на месте — лебезит и заискивает, а когда в отъезде — распоряжается, как у себя дома. Поговаривают, что ключи от грамматического карцера теперь хранятся у нее. Что-нибудь не так скажешь — и все, пропал.

Живой и Савицкий не сговариваясь переглянулись, вспомнив теплый прием, устроенный им в мэрии. Можно считать, повезло, что их просто выкинули на улицу.

Если краснопырьевская интеллигенция, как невеселое напоминание о мрачных годах кипяченой опричнины, была поставлена почти что вне закона, то зоопарк, собранный прежним мэром, при новой власти прекрасно сохранился.

Кипяченый, как все нувориши девяностых, начинал с бультерьеров, потом завел в своей загородной резиденции павлинов и павианов, а затем раззадорился и стал выписывать и более экзотических животных. Новый мэр никогда не жил в усадьбе своего учителя, ссылаясь на аллергию и нехорошие воспоминания, но за животными велел следить и даже выделял деньги на их содержание. Возможно, он делал это из-за того, что его дочка, Стоза Михайловна, обожала «зверюшек» и регулярно приезжала проведать своих любимцев.

Но два месяца назад идиллии пришел конец. Мэр решил выгодно использовать простаивающий земельный участок, и на месте усадьбы Кипяченого начали строить восьмиэтажный бизнес-центр, который в городе уже прозвали Мэроскребом.

В Краснопырьевске никогда не строили домов выше трех этажей, и поэтому интеллигенция выразила сдавленный протест. Но поскольку протест прозвучал только в пределах бывшей церкви, его никто не услышал.

— Нет у нас лидера. Не за кем идти, — закончил рассказ Иван Иванович. — Так что все будет, как решил Лиходумов. Проект готов, разрешение на строительство получено. Уже и рабочих завезли. Киргизы какие-то, а может, с Севера ребята, кто их знает. Тихие такие, косоглазенькие.