Анатомия любви - Спенсер Скотт

– Нет, – заявила она. – Ты не знаешь, с кем разговариваешь. Ты паришь над землей.

– Я знаю тебя, – возразил я.

Фраза оказалась гораздо весомее, чем я ожидал, словно простое утверждение, содержавшееся в ней, обладало эмоциональным магнетизмом, притягивало все, что было неизвестно, неясно, все, что было не сказано, на что надеялись и одновременно опасались. Я сказал Джейд, что знаю ее, и атмосфера вокруг изменилась настолько, будто я наконец-то набрался храбрости, чтобы поцеловать ее. Однако у меня не было выбора, кроме как двигаться все дальше и дальше, словно преследуя призрак: либо видение растворится, обратившись в свет и пыль, либо обретет вес и плоть.

– Ты не знаешь меня, – сказала Джейд наконец. – Ты просто помнишь меня.

– Нет. Это нельзя назвать воспоминанием. Помнят что-то оставшееся в прошлом, минувшее, но если ты называешь это воспоминанием, в таком случае я вспоминаю о тебе так же, как прикованные к постели люди вспоминают, как когда-то умели ходить. Я хочу сказать, это не просто взгляд назад, это возвращение.

– К общему безумию?

– Это не имеет значения.

– Для тебя.

– Для меня.

Джейд закрыла глаза и затрясла головой, словно избавляясь от образа.

– Я не понимаю, о чем мы говорим. Не надо. Ведь от этого больно, разве нет?

– Мне?

– Вот об этом я и думаю. Тебе должно быть больно.

– Нет. А тебе?

– У меня по-другому, – покачала она головой. – Я не являюсь частью этого мира, не в том смысле. Ты стараешься удержать то, что у нас было, а я отпускаю. И это из числа тех вещей, которые, когда роняешь их, не отскакивают обратно, а просто падают, падают и падают.

– Но внутри.

– В каком смысле?

– Когда ты роняешь это, нас двоих, оно падает и падет внутри тебя, а потому не имеет значения, каким далеким оно кажется, оно все равно здесь, близко. Мы запаяны надежнее, чем космические модули. На самом деле мы не можем ничего забыть по-настоящему.

– О, я думаю о тебе, – произнесла она как само собой разумеющееся.

– А я постоянно думаю о тебе, – сказал я. – Думал, когда был в этой чертовой клинике, когда жил с родителями, и теперь, у себя.

– Где ты живешь?

– На Кимбарк, номер пятьдесят три восемнадцать. Две с половиной комнаты. Второй этаж.

– Кимбарк, – кивнула Джейд. – Я скучаю по нашему старому району. Нам повезло, что мы там выросли, поверь. Это важно, когда переезжаешь на Восток. Уж там-то тебе дают прикурить, если ты со Среднего Запада, но если ты из Гайд-Парка, то жить можно. Можно держаться на прежнем уровне.

– В чем, например?

– В разговоре. – Она пожала плечами. – В поведении. А кофейня «Медичи» еще открыта?

– Наверное, да.

– Хорошо. Когда я в последний раз была в Чикаго, ходили слухи, что ее могут закрыть.

– Когда это было? Когда ты была в Чикаго?

– Зимой. В самое худшее время. Хуже, чем в Вермонте.

– Этой зимой?

Джейд кивнула.

– Но я был в городе! – Я едва не вскочил.

– Знаю. Я приезжала с подругой. Думала, не позвонить ли тебе. Правда думала. Я едва не позвонила твоим родителям, чтобы разыскать тебя. Кинула монету в автомат, но передумала. Когда повесила трубку, монета не вывалилась. Это меня испугало.

– Зря ты не позвонила. Ужасно, что мы видимся в первый раз сегодня. В день похорон твоего отца.

– Ничего страшного, – сказала она и тут же добавила: – Извини. Глупость сморозила. В любом случае, я же приезжала с подругой. Ничего хорошего не получилось бы.

– Это неважно. В смысле, дело того стоило. Я бы встретился с тобой при любых обстоятельствах.

– Мы ехали в Калифорнию, в Санта-Барбару, это ее родной город. Поэтому заехали посмотреть на мой родной город.

– Сьюзен.

– Что?

– Ее зовут Сьюзен. Кит рассказывал мне о ней. О твоей подруге.

Джейд замолчала, пожала плечами и так плотно сжала рот, что челюсть окаменела. Она научилась предостерегать без слов, что не хочет слышать некоторых вопросов. Она уже довольно наслушалась о Сьюзен, о том, что она с женщиной, что любит женщину. Однако укол ревности, который я ощутил, попал на зарубцевавшуюся ткань. Я уже тысячу раз растравлял раны, и больше уже ничего не чувствовал, и уж точно мне нечего было сказать.

– Ты ходила к вашему дому? – спросил я.

– Да, – кивнула Джейд. – Это было тяжело, но я должна была. Кстати, это было правильно. В жизни он выглядел не так ужасно, как в снах. В снах он до сих пор горит – несильно, одно окно или крыша, но все равно всегда горит. И было правильно увидеть его таким, какой он на самом деле. А ты видел?

– У меня все наоборот. Дом выглядит почти так же, как и раньше. И от этого только хуже: кажется, еще чуть-чуть – и ничего не случится. Ты ведь знаешь, как бывает, когда снова и снова проигрываешь в голове одно и то же событие и видишь все, что могло бы произойти и привести к совершенно иному финалу?

Мы замолчали.

– Я хотела написать тебе, когда ты был в клинике, – произнесла Джейд, не глядя на меня. – Узнать, как ты там, рассказать, куда я собираюсь. Но в то время все было так запутанно. И я подумала, что могу навлечь на тебя неприятности. С моей стороны это было неправильно. Мне казалось неправильным писать тебе после всего, что случилось, но и не писать тоже казалось неправильным. Я не люблю, ты ведь знаешь, я не люблю пускать все на самотек. Просто ненавижу. Но… – И тут ее голос сорвался, а лицо зарделось. Она опустила голову и сгорбилась.

Я взял ее за руку. Нет. Я положил свою руку на ее, а потом обхватил пальцами ее запястье, коснувшись ладони.

– Расскажи мне, – попросил я.

– Мне так одиноко, – прошептала она. И заплакала.

– Ты не одна. Я с тобой. Я всегда с тобой.

Внезапно мы перестали быть рядом. Джейд встала, прошлась по комнате, села в кресло и потерла глаза.

– Я на последнем курсе в Стоутоне. – Она скрестила ноги и заправила волосы за уши. – Следующие пять месяцев я собираюсь… – Она на секунду замолчала; слезы оставили в голосе сырые разводы. – Следующие пять месяцев отведены на дипломную работу. У меня два золотистых ретривера, беременные суки, одна слепая. Обе принесут щенков через несколько дней, и я должна изучить, как развивается помет, чем щенки слепой матери отличаются от тех, у которых нормальная мать. Затем написать работу. И все.

– И тогда с учебой покончено?

– Почти.

– Я учусь в Университете Рузвельта. – (Джейд скорчила гримаску.) – Точнее, почти не учусь. Но я должен быть в списках. Я должен многое делать, чтобы показать, что вернулся в нормальное жизненное русло.