Анатомия любви - Спенсер Скотт

Через месяц я в очередной раз проходил психологические тесты. Ничего нового. Вписать в столбцы недостающие цифры. Кто был первым президентом Соединенных Штатов? Что такое солнце? Вопросы, призванные определить, не протухли ли у меня мозги, способен ли я воспринимать реальность последовательно и как все. Тесты с чернильными пятнами, тесты с пробелами, которые надо заполнить, тесты на пространственное восприятие, упражнения на память и под конец что-то вроде экзамена перед комиссией из трех психиатров, на котором я рассказывал о себе и отвечал на вопросы. Если бы вам выпала возможность выбрать любую работу на свете, чем бы вы занялись? Если бы вы полюбили девушку, а она не отвечала бы взаимностью, что бы вы сделали? Я ослабел от усилий, которые прилагал, стараясь казаться нормальным, я даже заставил себя взбодриться и осознать, что, если мои усилия окажутся слишком заметными – или слишком успешными, – мне конец. Главное, постоянно казаться зависимым от их мнения обо мне: уверенность и решимость будут истолкованы как проявление раздвоения личности.

Через две недели после испытаний доктор Доннер, считавшийся моим лечащим врачом, хотя я общался с ним полтора часа в неделю, сообщил, что я готов снова «штурмовать» большой мир. Он дал мне несколько дружеских советов: сказал, что я «должен серьезно подумать» о том, чтобы посещать психиатра после выписки, сказал, чтобы я «не стеснялся» звонить ему, если захочу обсудить какой-то вопрос, и выразил надежду, что я многое узнал о себе и научился справляться со своими проблемами, пока был в Фокс-Ране.

– Когда работаешь в больнице, существованию которой постоянно угрожают нетерпимые члены общества и оппортунисты, ратующие за сокращение бюджета, особенно приятно отправить пациента домой с осознанием, что ему помогли.

В общем, меня отпустили. Я покинул Фокс-Ран, прошел по мосту, выстроенному из твоего замужества и смерти Артура. Вернулся в старую квартиру на Эллис-авеню приходить в себя после долгого пребывания в больнице и привыкать к свободе. Однажды я уже проходил через все это, но теперь было иначе, потому что у меня не осталось ни малейшей иллюзии, будто бы все сможет исправить в одночасье безрассудная магия Воссоединения. Я уже не надеялся увидеть тебя из окна, даже вставая с кровати, на которой спал в те времена, когда только открыл тебе свое сердце, кровати, на которой лежал, терзаясь от боли, в ожидании воссоединения. Когда звонил телефон, я не надеялся, что это ты, и, глядя на почтальона с кожаной сумкой на плече, тяжелой от писем и открыток, я ничего не желал. Небольшое имущество Артура унаследовала Роуз, но она разделила все пополам, и я впервые в жизни сделался платежеспособным. Я мог бы уехать куда-нибудь, если бы был готов, только я не был готов. Я нуждался в родительском доме, да и Роуз нуждалась во мне.

Джейд. Я не хочу этого говорить, честно, не хочу…

Было трудно найти работу. У меня имелась теперь судимость, и, исходя из того, как смотрели на меня окружающие, лучше бы я отсидел в тюрьме, чем лечился в психушке. У меня не было образования, почти не было опыта работы. Мне было уже двадцать восемь. Я хотел работать в большой компании, чтобы общаться с многочисленными коллегами. Друзья семьи старались помочь, но нигде для меня ничего не находилось, ни у кого из них не осталось связей – все либо поуходили на пенсию, либо просто состарились. Я жил на свое крошечное наследство и учился в Университете Рузвельта. Чему учился – неважно, но точно не астрономии. Мне требовались такие знания, которые в будущем помогут найти работу, а все вокруг говорили, что для астрономов сейчас настали трудные времена.

В хорошие дни я чувствовал себя спасшейся жертвой кораблекрушения: хотя берега еще не видно, но по некоторым признакам ясно, что он где-то рядом, по запаху, принесенному порывом ветра, по рассеянному свету, по случайно пролетевшей чайке.

Надеюсь, сегодня у тебя хороший день. Ты, кстати, вовсе не обязана читать все это. Не хочу расстроить твоего мужа, не хочу смутить тебя или вызвать воспоминания о том, что ты решила забыть. Я наконец-то исчерпал все до дна. Не любовь. Но свою способность сказать еще хоть слово. Слова мне больше не нужны. Моя жизнь обретает очертания. Я живу с одной женщиной, возможно, когда-нибудь мы поженимся, хотя я сомневаюсь. Она, между прочим, тоже рисует. Даже лучше, чем ты. Преподает в университете и на целый дюйм выше меня. Не стану даже намекать, где я сейчас живу, тебе лучше не знать.

Я не хочу этого говорить, честно, не хочу, однако если ты дочитала досюда, значит та искра, которая воспламенилась в тебе от моей любви, тлеет до сих пор. Но сейчас для тебя это не важно, и так и должно быть.

Все на своих местах. Прошлое покоится, едва слышно дыша в темноте. Оно больше не держит меня с той силой, как когда-то, теперь мне приходится оборачиваться, чтобы коснуться его. Сейчас ночь, я один, и еще есть время, есть еще миг. Я стою на длинной черной сцене в круге света, который есть моя любовь к тебе, неизменная любовь. Я сбежал – или же меня выгнали – из вечности, и я вернулся во времени. Но я снова подхожу к краю сцены, чтобы исполнить эту арию, сделать это признание, изложить это кредо. Руки мои широко раскинуты, не для того, чтобы обнять тебя, а для того, чтобы обнять весь мир, который хранит связавшую нас тайну. Нет ни оркестра, ни публики, пустой ночной театр, и все часы на земле отсчитывают время. И вот, Джейд, я в последний раз, не думая, не спрашивая, уж не безумие ли это, вижу твое лицо, вижу тебя, только тебя, я вижу тебя в каждом кресле в этом зрительном зале.