Кости Авалона - Фил Рикман

Я сидел на краю кровати, и мы говорили. Вернее, говорила Нел. Я только сидел и слушал тихую, печальную музыку ее голоса. Она рассказывала мне о своем отце, о том, как он, после казни ее матери, погрузился в работу, спеша каждую ночь на помощь больным и больше не задерживаясь подолгу в опустевшей постели.

Трагедия их семьи отразилась болью в моем сердце и настолько потрясла меня, что я пустил слезу.

— Вот так раз, — пробурчала Нел Борроу. — А что вы делаете, доктор Джон, чтобы отвлечься от повседневных забот?

— От забот? — Выдавливая улыбку, я вытер слезы рукавом. — Ничто меня не тревожит, если я занят работой. Ваша мать волновалась о чем-нибудь, когда ухаживала за садом?

— У нее… — Она задумчиво улыбнулась. — Было две сотни разных трав. Они требовали много внимания. Если бы жизнь состояла лишь из труда и мы могли бы работать не покладая рук…

— Тогда печаль была бы неведома некоторым из нас.

Как и радость, бросила бы в ответ моя мать. Не понимала она пьянящего удовольствия науки.

— Ей было так спокойно в своем саду, — продолжала Нел. — Оттуда видно всю землю до самого моря, а с другой стороны поднимался холм Святого Михаила и парящие вершины аббатства. Рай, да и только. Авалон.

Я вспомнил о своем небесном саде, с его созвездиями, похожими на цветники, едва различимая симметрия которых вызывает во мне чувство более глубокое, чем сама ночь.

— Вы по-прежнему ухаживаете за садом?

— Да… по мере сил. Теперь там осталось меньше половины былого разнообразия трав. Раньше, до падения аббатства, монахи помогали ей. Даже аббат… Бывало, он приходил, и потом они подолгу гуляли в полях и вдоль болот, у реки, собирая растения…

Я слушал ее рассказ и словно видел блестящую гладь реки, мерцание водных лент у границ летних полей, голубоватый туман, плывущий по воздуху, как привидение, с далекого моря.

— …и мастер Леланд тоже бывал там.

Я поднял глаза.

— Джон Леланд? Джон Леланд, антиквар?

Я ущипнул себя за ногу, чтобы убедиться, что я еще не перешел в другую сферу.

— И составитель карт. Топограф.

— Джон Леланд работал с вашей матерью и аббатом?

— С аббатом — нет. Настойтель, кажется, сторонился его. Он приходил иногда и ходил на прогулки с мамой. Бедный господин Леланд.

Нел вздохнула, и вздох печали создал вокруг нее полотно теней. Ее тело замерцало бледным светом на фоне бурых лесов на том полотне, и мне пришлось отвести взгляд. Не знал, что Леланда интересовали травы. Только древние манускрипты да устройство земель.

— Так это было не в первый приезд Леланда в город.

— Он возвращался.

— Я знаю. После роспуска монастырей.

Роспуска. Слово сорвалось с губ и зажурчало, словно звонкий ручей по камням. Я пригнулся и подставил под ручей пальцы.

— Я помню, как мастер Леланд приходил в наш дом. До сих пор вижу его выбритое лицо, скуластое, как римская статуя. Помню, как он кричал: «Вы не понимаете, теперь я принадлежу самому себе». Все время повторял это.

— Что он хотел этим сказать? Был ли он в здравом уме? Ведь…

— Откуда мне знать? Я была только ребенком.

Только ребенком.

Мое внимание приковали свечи. Маленькие, тугие языки пламени слились в единое тело, похожее на полную золотую луну, и я почувствовал, как раздувается сердце в моей груди, — словно бутон кроваво-алого мака, готового вот-вот раскрыться.

Стой. Боже мой. Надо подумать.

Я поднял глаза. Простое движение, кажется, заняло у меня уйму времени.

— Вам известно, что Джон Леланд, в конечном счете, сошел с ума? — Меня повело вбок, и я ухватился за ближайший столбик кровати. — Говорили, будто он много на себя взял, и разум не справился с нагрузкой… задачей составить карты всего государства.

— Мне известно лишь то, что мой отец не доверял ему. Говорил, что в первый раз он приезжал, чтобы забрать сокровища, а во второй — нашу землю.

Камень в моей руке шевельнулся.

— Отец говорит, что в последний раз Леланд приезжал, чтобы повидать бывших монахов аббатства. Он разыскивал их.

— Леланд?

Я раскрыл руку — камень лежал неподвижно.