Оберег от порочной любви - Лариса Соболева

– Я хочу, чтоб ты любил меня. Очень хочу.

– Тебя все любят.

– А я хочу, чтоб только ты. Мне никто не нужен, один ты... на всю жизнь...

Ее заливала краска стыда, ведь негоже девушке первой падать на колени перед парнем, а он долго молчал, наконец:

– Извини, Тори, я Женьку люблю.

– Она лучше меня? Чем?

– Вы разные, я не знаю, кто из вас лучше. – Ему не откажешь в деликатности. – Просто я люблю ее. И это на всю жизнь.

– А я разыграла тебя! – рассмеялась Тори и затарахтела: – Проверяла, насколько ты верен и честен, это сейчас редкость. Женька моя ближайшая подруга, мне не безразлично, в какие руки она попадет. Ты не обиделся?

– Нет, что ты.

– Ты молодец, заслуживаешь уважения, редко кто откажется от соблазна. Честно, я восторгаюсь тобой. Ой, смотри, мальчишки брейк танцуют! Идем, посмотрим?

Потом ревела в туалете, напугав Женьку с Наташкой, девчонки не знали, как ее успокоить.

Она любила его не детской любовь, а взрослой, осознанной, хотя любовь и осознанность вещи вроде бы несовместимые, но Тори видела себя только с ним, ответственно готовилась к должности жены великого ученого. Что там Женька – так, школьное увлечение, которое проходит с получением аттестата, а Глеб не настолько туп, чтоб не соображать, кому отдать предпочтение. Стоит ему намекнуть... И вот облом! Это был удар, мощный и болезненный, она в нем захлебнулась, поэтому отдалась Брасову. Мстила за глупые надежды себе, Глебу, Женьке и несправедливой судьбе.

– Ты проходи, проходи, – повторил Глеб.

Как же полезно слушать внутренний голос! Тори сделала шаг в сторону, намереваясь кинуться наутек, но из темноты выступили две внушительные фигуры, загородив дорогу. Ей ничего не оставалось делать, как войти сначала во двор, затем в дом. Элла читала книгу, подняв глаза на Тори, встала.

– Садись, Тори, – пригласил «гостью» Глеб, указывая на освободившееся кресло.

Два молодчика стали у выхода – смешно, как будто она бандитка, способная причинить хозяевам вред. Глеб – мафиози? Сомнительно. Чувствуется во всем этом нечто несерьезное, дешевое, как в киношке низкого пошиба. Тори достала сигарету, он галантно щелкнул зажигалкой, она закурила, проявив завидную выдержку, уставилась на Глеба, мол, что скажешь? И он сказал:

– У меня была мысль, что единственный человек из вас, кто может меня вычислить, это ты, но до конца не верилось. А когда сегодня мои наблюдатели сообщили, что ты едешь к дачам, понял, что вычислила. Как?

– Ты прислал мне духи «Серебристый ландыш», которые обожала Женька, и коробку с ее вырезками. Написал обратный адрес от ее имени, я поехала туда, но там живет женщина, которая понятия не имеет о прежних хозяевах. Я сделала запрос на покупателей и продавцов, только сегодня получила список, в нем ты указан как наследник.

– Неужели этого достаточно?

– Нет. Но наследство получают вместе с тем, что есть в квартире. Только ты получил доступ к вещам Женьки, которые хранила тетя Оксана.

– Логика у тебя... – одобрительно покачал головой Глеб.

– Моя логика полная дура. Если б я проявила настойчивость и получила список раньше, мой Юрка был бы жив.

– Твой? – До этого Глеб стоял над ней, теперь перешел и сел на видавший виды стул, водрузив руки на стол. Элла стала за его спиной, как телохранительница. – Ты отняла его у жены, как пыталась отнять меня у Женьки. Дорогая Тори, ты всегда делала так, как удобно тебе. Юрка уже твой. Интересно. Что ж ты раньше его отвергала?

– Дура была.

– Дешевая отмазка: логика у тебя дура, ты дура. Из-за твоей дурости нет нескольких человек, из-за твоей дурости нет Юрки.

– Ты лично в него стрелял?

– Что ты, как можно. Он сам застрелился.

– Не верю.

– Когда я вошел...

– Ты же уехал, – широко распахнул глаза Брасов.

– Сам видишь, я перед тобой, – сказал Глеб.

– Убить меня пришел, как убил Лешку, Наташку и Роба?

– Они сами себя убили, еще двадцать лет назад. Я только настойчиво им об этом напомнил, и все трое не смогли удержаться на земле. А ты оказался крепким.

– Ты же большой ученый, а занимаешься грязным делом.

– Для вас я ученый, слухи сам же и распространял. Меня отчислили из института в тот же год за прогулы, я же не явился вовремя на занятия. Но причина, думаю, была другая: я долго находился под следствием. Из Москвы не уехал, торговал цветочками то в переходах, то на улицах. В мороз это особенно «приятно» – торчать с утра до поздней ночи на улице в надежде, что какой-нибудь гуляка купит три цветочка, чтоб трахнуть бабу. Ненавижу цветы. А потом у меня сразу появилась крупная сумма, я развернулся, не без помощи криминала, естественно. Знаешь, Брасов, я долго ждал этого часа, жизнь на него положил.

– Хорошо, ты пришел меня порешить, но не трогай Тори. Дай слово, что не тронешь, и делай со мной, что хочешь.

– О, ты стал благородным? – искусственно удивился Глеб. – Ценю. У меня есть предложение. Вот револьвер...

Глеб вынул оружие, показал его Брасову со всех сторон, потом, прокручивая барабан, вынимал из него патроны, падавшие ему на ладонь.

– Считал, Брасов?

– Нет.

– В барабане остался один патрон. Слышал – русская рулетка? Это для сильных людей. Я даю тебе шанс, Брасов, за твое заступничество за Тори, мне по душе благородство, видимо, потому, что нечасто я с ним сталкивался. Ты возьмешь револьвер, крутанешь барабан и выстрелишь себе в висок. Если останешься жив – живи. И Тори оставлю. Подумай, шансов достаточно, но их может не быть.

– А если не соглашусь...

– Ты правильно понял, тебя замочат мои ребята, ведь за все нужно платить. Смелей, Юрка, я держу свое слово.

– Давай револьвер.

Это был единственный шанс, Брасов решил его использовать. Он схватил револьвер, крутанул барабан и без паузы, не готовясь к худшему, не прощаясь с жизнью и с Тори, чтоб не пошатнулась решимость, нажал на курок. Громыхнул выстрел. Брасов откинулся на спинку кресла, замер.

– Уходим, – напомнил один из парней.

– А я бы выстрелила в тебя, – сказала Тори.

– А я с тобой в такие игры не играл бы, – усмехнулся Глеб. – Видишь, никто не виноват, это был его выбор.

– Ты еще говоришь о выборе? Его не было, как я понимаю.

– Угу, не было. Вы все сделали его много раньше, но ради тебя он рискнул. Не моя вина, что его забрали небеса.