Анатомия любви - Спенсер Скотт

Энн, кажется, твердо решила, что я должен дождаться Ингрид, а потому совершенно не замечала охватившего меня ужаса, и от этого мое сознание на протяжении получаса ежеминутно будоражила одна и та же мысль: Энн знает все, что я пытаюсь скрыть, ее словоохотливость и смущение всего лишь сложная и рискованная игра вроде тех бесстрастных психологических гамбитов, которые применяют частные сыщики в кино, чтобы заставить подозреваемого раскрыться. Она выпила бокал белого вина, поставила такой же передо мной.

– Как мы тебя назовем? – спросила она.

– Моим именем?

– Мы придумаем какое-нибудь другое. – Она протянула руку и включила изящный деревянный торшер под небольшим цветастым абажуром. – Я понимаю, что давлю на тебя, Дэвид, и, поверь мне, я знаю, насколько это неприятно, но мне это действительно необходимо. Меня не отпускает мерзкое ощущение, что Хью убедил свою новую девушку, будто я какая-то отмороженная старая холостячка, и если я подправлю сложившийся образ, пусть даже с помощью обмана, – она особенно подчеркнула слово «обман», или же мне так показалось, – я считаю, у меня есть полное право на это. – (Ее бокал был уже пуст; вино как будто исчезло само по себе, она даже не подносила бокал к губам.) – Назовем тебя Тони. Хорошее имя. Звучит прилично, но при этом оно пугающе пролетарское. Думаю, Хью будет о чем поразмыслить. На самом деле, Дэвид, тебе не придется ничего говорить. Я просто представлю тебя, и ты сможешь уйти. Но скажи, что вернешься. В смысле, дай понять, что уходишь не насовсем. Будем считать, что я перед тобой в долгу. Справишься?

Энн принесла из кухни бутылку с белым вином и начала наливать в мой бокал, не заметив, что я до сих пор не сделал ни глотка. Вокруг ножки бокала образовалась небольшая маслянистая лужица, когда вино пролилось через край.

– Ого, а я нервничаю, – сказала она. – Ингрид идет ко мне в гости. Нам предстоит разыграть маленькую шараду. И еще я вечно запутываюсь в собственной лжи. Восхищаюсь умелыми лжецами – в смысле, завидую им. Мои рассказы были бы куда лучше, если бы ложь давалась мне легче. А вместо этого я волочу за собой подлинные факты своей жизни, как тот несчастный из «Мадам Бовари» – свою больную ногу.

В гостиной стояла удушливая жара. Сквозь открытые окна долетал шум уличного движения и насыщенный выхлопами ветерок. Пушок над верхней губой Энн лоснился от жары, кожа казалась влажной, раздраженной, вымытые волосы все не сохли. Я был весь в испарине, и когда дотронулся до шеи, рука стала мокрой.

Наконец снизу позвонили, и звон прокатился по длинному коридору квартиры Энн. Самый сильный испуг у меня прошел. Нервы, кажется, сдались от чрезмерного напряжения. Когда прозвучал звонок, я наклонился и взял свой бокал. Захотелось попросить Энн не открывать дверь. Но было уже поздно: решения приняли за меня, моя жизнь развивалась без моего участия.

– Чудовищная мысль, – произнесла Энн, поднимаясь. Она прикрыла рот рукой, глядя на меня. – А вдруг она пришла с Хью? Вдруг он ворвется сюда? Только этого нам не хватало. Верно?

Она подняла трубку старомодного черного домофона и спросила:

– Кто там? – (Я пригубил вино.) – Это она, – сказала Энн. – Сиди на своем месте. Когда я вернусь, то сяду рядом с тобой. – Она покачала головой. – Уверена, что еще пожалею об этом.

Через несколько мгновений лифт привез Ингрид на седьмой этаж. Энн ждала ее, привалившись к открытой двери и спрятав руки за спину, словно подросток. Ингрид была одета почти так же, как днем: белая блузка без рукавов, с перламутровыми пуговицами и джинсовая юбка. Ноги у нее были голые, ремешки босоножек кто-то чинил с помощью бечевки и клейкой ленты. У нее была с собой огромная сумка через плечо с изображением добродушного, улыбающегося месяца. Волосы уже не были заплетены в косы, а спускались до середины спины, и в помещении они не казались такими рыжими.

– Входи, входи, – проговорила Энн.

По идее, ее голос должен был звучать бодро, но вместо того звучал просто настойчиво.

В «Тайном агенте» Джозефа Конрада есть сцена, в которой анархист рассказывает, что примотал к телу огромное количество взрывчатки, и если его вдруг попытаются схватить, он взорвет себя, чтобы избегнуть ареста и допросов, а заодно убьет и пару полицейских. Для этого всего только и требуется, что запустить простой механизм, и через секунд пять-десять прогремит судьбоносный взрыв. Ну а как же время ожидания взрыва, спрашивает его слушатель, долгие, тягостные секунды – разве не сойдешь с ума от одного только ожидания? Да, задумчиво отвечает анархист. Да. Но в конце-то концов, какая разница? Пока Энн с Ингрид шли по коридору до гостиной, я сидел на диване, оцепенев и обливаясь потом. У меня было такое чувство, будто нажали рычажок механизма, который взорвет мою жизнь – не через пять секунд, но в каком-то смутном мгновении в будущем, а до того я буду ждать, и судьба будет тикать у меня в животе, отсчитывая уходящие мгновения. Только пойму ли я, когда моя жизнь наконец-то оборвется? Свидетельства одной Ингрид будет недостаточно, чтобы покончить со мной, – в конце концов, я не видел Джейд несколько лет, но по-прежнему считал, что мы неразлучны. Все обвинения в мой адрес, заслуженные и добрая порция незаслуженных, не оборвали моей жизни, они даже – и это самое пугающее – не изменили ее. Я был все тем же и хотел все того же, просто у меня было гораздо меньше шансов это обрести. Та же страсть и никаких реальных шансов. Кажется, это и был тот самый вид безумия, к которому я стремился.

Энн села рядом со мной, а Ингрид – на место Энн.

– Может быть, бокал вина? – спросила Энн, устроившись поудобнее.

Я смотрел прямо на Ингрид. Если ей суждено меня узнать, то я хотел, чтобы это случилось сейчас. Глаза у нее были темно-карие, под ними залегли коричневые и лиловые тени. У нее был сосредоточенный, отстраненный вид человека, которого легко обидеть, которому приходится специально готовиться к встрече с другими людьми, потому что он вечно подозревает, что окружающие насмехаются над ним. Нос у Ингрид был узкий и прямой, покрасневший на крыльях, веснушчатые руки, сложенные на коленях, непроизвольно дрожали.

– Это мой друг Тони, – произнесла Энн.

В ее голосе сквозила неуверенность, подобная изъяну в сердцевине драгоценного камня. Энн готовилась к балетно-изящному состязанию интеллектов, и от разочарования при виде Ингрид, которая сипло и прерывисто дышала, выискивая слова, словно детские воспоминания, при виде своей предполагаемой противницы в уже поверженном состоянии Энн смутилась и встревожилась. Да, голос Энн дрогнул и осип, обретая язвительность, которая лишь портила то впечатление, какое она хотела произвести. Мне кажется, каким-то непостижимым образом она уже знала, что Ингрид принесла ей ужасную весть.

– Кажется, мне лучше уйти, – сказал я. Энн сделала глубокий вдох, молча напоминая мне об уговоре. – Вернусь через полчаса, – добавил я.

Я собирался сказать что-нибудь вроде: «Я знаю, что вам двоим надо о многом переговорить» – или еще какую-нибудь принятую в обществе ерунду, но я прекрасно сознавал, что все сказанное и услышанное сейчас останется в моей памяти навсегда. Я развернулся к Ингрид и кивнул, затем наклонился и положил руку на плечо Энн: