Смерть на фуникулере - Тони Бранто

Я уже говорил, что эта история непроизвольно напоминает мне сказку о мальчике, вравшем, что к деревне подошёл волк.

Но что, если в этот раз миссис Робинсон в самом деле чувствовала себя плохо? Может, мы напрасно считаем её выдумщицей, способной ставить гениальные мизансцены вроде падения с лестницы в расчёте вызвать у мужа чувство вины? Я не сомневаюсь, что падение действительно было лишь частью игры Тамары Робинсон. Но почему тогда она легла на пол, как только все вышли из фуникулёра? Ответ только один – ей действительно было плохо.

А почему ей стало плохо и притом так скоро? А может, я что-то пропускаю? Мы так сосредоточились на веронале, а меж тем и Леонард, и Мэри, и мистер Робинсон, и мисс Нортон могли подсыпать в ликёр что-то ещё. Какой-то яд, какой-то наркотик, который бы подействовал почти мгновенно. Например, известно, что тот же люминал усиливает действие другого барбитала, и в сочетании с ним веронал уж точно мог бы стать причиной смерти миссис Робинсон. Кто из членов семьи мог знать такие подробности? Разумеется, мисс Нортон, в прошлом – медсестра. Но вот какое дело: миссис Робинсон стало нехорошо ещё в автобусе. Тогда, может, психосоматика? Миссис Робинсон могла перенервничать после ссоры с Мэри…

Мэри-то точно перенервничала. Полагаю, для неё та ссора стала настоящим испытанием. Чувства к отцу, в которых она сама толком не могла разобраться, были для пятнадцатилетней девушки серьёзной драмой.

Но для Тамары это были очередные незначительные интриги, её хобби. Ведь она сама подбросила идею Мэри, что в Джона Робинсона можно влюбиться, обсуждая с ней её школьную подругу Кэти. «Возьми и покажи, что Джон любит тебя, а не её» – что-то вроде того.

Нет уж, эпизод в отеле никак не повлиял бы на состояние её здоровья. Возможно, ненадолго подпортил бы настроение, но не больше.

Кроме того, нам известно, что миссис Робинсон незадолго до отправления автобуса выпила целую чашку кофе. Непохоже на действия человека, страдающего от повышенного давления и которому могло стать плохо после ссоры, правда? Это доказывает, что после ухода Мэри из номера Тамара чувствовала себя хорошо. Даже лучше – мистер Робинсон сообщил, что его жена пила кофе лишь в тех случаях, когда чувствовала себя отлично и ощущала себя в некоем выигрыше. В своём роде это был для неё психологический приём, как распитая бутылка шампанского по случаю выигрыша на скачках.

Этот эпизод мне показался крайне интересным.

Что такого выиграла миссис Робинсон? И у кого?

Я долго ломал над этим голову. И в процессе понял, что я пропустил одну деталь. Чашка кофе. Последнее, что она пила перед тем, как сесть в автобус. А что, если кто-то отравил ей кофе? Отравил чем-то, что начало медленно действовать в автобусе, а затем всё сильнее на фуникулёре…

Тогда я снова вернулся к Мэри. Юное существо, запутавшееся в своих мыслях и чувствах. Она кипит, готова вот-вот взорваться. И тут она видит, как её ненавистная мать заказывает кофе в номер. У неё, ослеплённой яростью, рождается мысль о том, чтобы незаметно отравить напиток, как только его принесут.

Эта версия казалась весьма неплохой с психологической точки зрения, но я спрашивал себя, какими возможностями располагала дочка миссис Робинсон? Мэри не человек, который что-то планирует, который чудом может достать откуда-то яд, чтобы потом, улучив момент, воспользоваться им. Мэри – юная и во многом наивная девушка. Максимум, что она могла натворить, так это схватить с полки духи или, скажем, какую-нибудь краску для шляпок и вылить её в кофе. Духи бы не сильно навредили, а краска убила бы на месте. А хитроумных ядов в номере не имелось, каждый из членов семьи мне говорил, что Тамара Робинсон не принимала каких-то серьёзных лекарств, кроме простых таблеток от давления.

Нет, Мэри ничего не добавляла в кофе, потому что не смогла бы найти что-нибудь подходящее.

И всё-таки кофе… Этот психологический приём миссис Робинсон. Я и не думал отказываться от этой мысли, я знал, что она важна, потому как психологически Тамара Робинсон была очень интересно организована. Что же означал её кофе? Почему он не выходил из моих размышлений?

Внезапно вчера, разговаривая со швейцаром Матеем, я вспомнил… вспомнил деталь, о которую мысленно споткнулся, когда читал рукопись мисс Бёрч. Понимаете, у меня прекрасная память. Я помню каждое слово, сказанное каждым из вас во время наших бесед. Но вот я читаю текст мисс Вероники Бёрч, и что-то не сходится. Какая-то пустячная мелочь, которая не относится и не может ни при каких обстоятельствах относиться к этому делу, к миссис Робинсон, к её семье, вообще к чему-либо. Но мелочь эта присутствует, и я обратил на неё внимание.

В рукописи миссис Палмер сообщает мисс Бёрч, что её подруга миссис Патридж нагадала ей вторичную дисменорею – недуг, которым и в самом деле обзавелась миссис Палмер некоторое время спустя. Но когда миссис Палмер помянула свою подругу миссис Патридж в разговоре со мной, то сказала, что та нагадала ей язву. Вы понимаете, в чём состоит диссонанс? Миссис Палмер – женщина эффекта, у неё всегда лучшие пироги, лучшие места для отдыха и лучшие болезни. Так почему же она так эффектно бросает мисс Бёрч мучительную вторичную дисменорею, а мне подкидывает слабенькую язву?

Это не вяжется с психологией такой женщины, как Софи Палмер. Она не стала бы прятать столь впечатляющую подробность просто так. Тут что-то кроется.

Сперва я вроде бы нашёл этому объяснение. Я подумал, что, возможно, у миссис Палмер всё-таки есть границы и что ей просто было бы неловко делиться с двадцатилетним мужчиной проблемами интимного свойства. Мисс Бёрч – женщина, другое дело. Но затем я вспомнил, что миссис Палмер приходила на ресепшен, чтобы рассказать троим мужчинам, включая двадцатилетнего Матея, о своей диарее. Она американка, и ей не стыдно за свой организм, возвестила она тогда. Значит, по идее, она бы ни за что не упустила возможности поделиться и со мной своими гордыми болячками. Но она не стала этого делать.

Тогда я принялся перебирать каждое слово из нашего с ней разговора. И обнаружил, что ещё в самом начале беседы сообщил ей, что моя основная специальность – биология. Я сказал это, чтобы она снизошла до меня и согласилась помочь в вопросах психологии, в которых я, согласно моему же признанию, плохо разбираюсь.

Мог ли тот факт, что я являюсь биологом, повлиять на выбор болезни, о которой она решила мне сообщить?

Я поспешил в аптеку, где поинтересовался у фармацевта, чем обычно лечат вторичную дисменорею. Она назвала несколько способов, один из которых подходил к моей гипотезе по всем параметрам. При вторичной дисменорее, сказала она, иногда в качестве обезболивающего прописывают в гомеопатических дозах аконитин, а это яд нервно-паралитического действия. Не будучи дипломированным биологом, я всё же знаю, что аконитин получают из растения под названием борец. И миссис Палмер это знала. И решила, что раз я разбираюсь в растениях, то, вполне возможно, знаю о ядах, добываемых из них, и о том, что эти яды лечат. В конце концов, она ведь «разоблачила» меня, как начинающего секретного агента, проходящего стажировку в горах Югославии. Такой точно разбирается в ядах.