Хищники с Уолл-стрит - Норб Воннегут

– Кранч, я…

– Никаких я. Ты смахиваешь на рыжего дикобраза. – В его взгляде сверкала сосредоточенность. Одной рукой он ощупал мой затылок, другой – макушку. Движения его были методичны, но при этом он грубовато игнорировал мой нарастающий испуг. Надавит то сверху, то сзади, а то вроде бы сразу везде.

– Мне не нужна стрижка. Я только-только подстригся.

И тут же Кранч преобразился, явив взору гей-версию Ллойда Бентсена{73}, покойного сенатора от Техаса. Торжественно, угрюмо и манерно он ответил:

– В стрижках я разбираюсь, Гроув. Как раз этим я и занимаюсь. Это не стрижка.

– Ты считаешь? – спросил я, не находя слов и понимая, как чувствовал себя Дэном Куэйлом во время вице-президентских дебатов 1988 года.

– Ручаюсь, – подтвердил он с папской уверенностью.

– Что значит «ручаюсь», черт возьми?!

– Это значит, что я все поправлю, милаша.

Пропустив «милашу» мимо ушей, я сосредоточился на цели своего визита.

– Мне нужно расспросить о Чарли. Вещи, о которых спрашивать как-то не очень удобно.

Сначала Кранч не отозвался ни словом. Он был целиком поглощен моими кудрями, дергая и теребя их, и попутно срезая ножницами отбившиеся прядки с небрежным самозабвением. После бесконечной паузы, часа на три по собачьему летосчислению, Кранч спросил:

– А ты настоящий рыжий? – Он помял мне плечи не без намека. – Понимаешь, о чем я?

– Перестань, Кранч. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился.

– Я еще не могу говорить о Чарли, – шмыгнул он носом, своим маньеризмом теперь куда более смахивая на педика. – Я все еще в трауре, знаешь ли. – Он потеребил воротник своего черного халата, словно выщипывая печаль.

– А что там с моими волосами? – поинтересовался я, идя на попятную, давая Кранчу время собраться с мыслями. – Я же не говорил, чего хочу.

– А ты стал бы поучать Пикассо, как ему писать?

– Ну да, если бы он писал мои волосы. Мало ли, вдруг у него Голубой период.

– Верь мне, милаша.

Выдавив крем для бритья на ладони, Кранч принялся намыливать мне лицо. Горячая пена согрела мне щеки, заставив физиономию раскраснеться. И все же мне было не очень-то уютно. От бритвы Кранча у меня мурашки бежали по коже, и страх мне внушала его прежняя карьера. Пока он шаркал клинком по прави́льному ремню, шелестящая о кожу сталь нашептывала мне: «Думай, что говоришь. Думай, что говоришь».

– Что же ты хочешь знать о Чарли? – наконец поинтересовался он.

Подгадать момент хуже Кранч не мог. Я еще ни разу не беседовал о гомосексуализме с геем, бывшим убийцей, помавающим бритвой у самого моего горла. И начинать именно сейчас – не самое удачное время.

– Не был…

– Не сглатывай, – перебил Кранч, – если не хочешь, чтобы твое адамово яблоко оказалось у тебя промеж ног.

– Извини.

– У меня огромный опыт, милаша. Понимаешь, о чем я?

Именно опыт-то меня и тревожил.

В глубине души я понимал, что беспокоиться не о чем. Свое жуткое ремесло Кранч поставил на прикол на Ближнем Востоке давным-давно. Закрыв глаза, я решил уповать на лучшее.

– Не был ли Чарли геем?

– Он был женат.

– Это не ответ на вопрос.

Последовала долгая неловкая пауза. Где-то на заднем плане стрекотали крабовидные существа. А я ждал.

– Некоторые впечатления он получил, – уклончиво сообщил Кранч.

– И что это должно означать?

– Чтобы мы приняли его в клуб, мальчик должен принести присягу. Понимаешь, о чем я?

– Быть может. – Правду говоря, я даже не догадывался, что Кранч имеет в виду. – А Сэм знала?

– У них имелись коллизии.

– Перестанешь ты говорить загадками?! Прямо доктор Фил{74} хренов.

Мой сердитый голос прошил миазмы салона. Статуи Свободы и ракообразные подозрительно воззрились на нас. Остальные стилисты прекратили лязгать ножницами и уставились в нашу сторону.

Я попытался разрядить напряженность, тяжело повисшую в духовитом воздухе тесного помещения:

– Прошу у всех прощения.

Отложив бритву, Кранч зашел к парикмахерскому креслу спереди. Пристально уставившись мне в глаза, он придвинул свое лицо к моему. Чересчур близко. То же самое вторжение в личное пространство, тот же метод запугивания, прежде так славно подействовавший на Скалли.

– Она знает, – лаконично шепнул он.

Я подался назад, вжавшись в кресло.

Он придвинулся еще ближе.

– На закате в коррале О.К.{75}, – уже ни капельки не манерный, а натянутый, как струна, Кранч держался по-заговорщицки, будто раскрывал некий потаенный, темный секрет.

Да так оно и было. Эти сведения встревожили меня. После ужина в «Живце» я спрашивал Сэм, не было ли у Чарли интрижки. Она ответила флиртом: «А где бы он нашел лучшую трахораму?» Внезапно ее ответ взбеленил меня.

И так же внезапно я расслабился. Предательство Чарли, понял я, смутило Сэм. Я заключил, что «впечатления» представляют собой некоторую разновидность предательства. Эта мысль нагнала на меня тоску. Я хотел верить в Чарли. Я хотел верить в Сэм. Они так много сделали для меня, друг для друга.

– От меня ты этого не слышал, – сказал Кранч, высматривая отбившиеся прядки, чтобы срезать их. Подравнял мне брови с пристальным вниманием к мельчайшим деталям, которое привело бы Эвелин в восторг. – Понимаешь, о чем я?

– Не тревожься. Я Шульц{76}.