Кости Авалона - Фил Рикман

Мастер Монгер опустил копыто на землю, и серый осел благодарственно фыркнул. Затем кузнец поднялся с колен и снял мягкие наколенники.

— А почему вы думаете, что у меня были дела с этим несчастным?

Меня ломило от усталости, потому я не смог дать скорый ответ. Монгер убрал последние инструменты в кожаный мешок, довольно похлопал осла по крупу, и тот медленно потащился в стойло.

— Я спрашиваю просто потому, доктор Джон, что на улице вооруженная стража, и если у вас имеются основания думать, будто я последним видел жертву зверского преступления, то и они могут думать так же.

Он смотрел на меня спокойным и кротким взглядом. Кузнеца отличала особая безмятежность, какую я часто замечал в священнослужителях — кроме Боннера, разумеется, — и в людях, чья работа тесно связана с животными. Редко в людях вроде меня — таких, что блуждают по миру в поисках знаний столь же усердно, сколь иные гоняются за женщинами и выпивкой.

— То, что произошло, — ужасное зверство, — сказал я. — Всем в городе известно об этом?

— Всем. Не знает разве что Симеон Флавий. Говорят, ему уже стукнуло девяносто пять, так что он совсем оглох и выжил из ума.

Кузнец замер и молчаливо ждал моего ответа. Из конюшни доносилось мерное чавканье принявшегося за солому осла. Я вздохнул.

— Должно быть, вы знаете, что нас прислала сюда королевская комиссия древностей. Нам дано поручение выяснить, что было взято из аббатства и что осталось в городе. Мы выяснили, что кое-кто из бывших монахов монастыря, включая вас, по-прежнему проживает здесь… Я попросил Мартина Литгоу разыскать вас. Вот и всё.

Монгер приподнял седую бровь.

— Вы посылали слугу поговорить со мной? Вместо того чтобы прийти самому?

Возможно, я принял его слова за утверждение, поэтому не дал ответа. Монгер снова раскрыл свой мешок с инструментами.

— Я жил в аббатстве до самого конца. До тех пор, пока там не осталось ничего святого. И вы, конечно, подумали, что ваш слуга явился ко мне в поисках ценностей, которые я похитил, и я убил его? — Рука кузнеца скользнула в мешок. — Разрубил ему ребра вот этим вот?..

— Нет…

Я отступил назад и нащупал кинжал под дублетом, наблюдая за рукой кузнеца. Когда он вынул ее из мешка, в руке…

…ничего не было.

— Я мог бы убить его, — тихо произнес он. — Здесь у меня инструменты, которыми можно это сделать. И я сильнее, чем кажется.

— Но вы — монах.

— Бывший монах.

Я кивнул.

— Такой же монах, — добавил кузнец, — каким был и наш уважаемый мировой судья. Но это не мешает ему теперь вешать злодеев.

— И злодеек.

— В этом вы правы. — Он снова закрыл мешок и опустил его на землю, поставив между ногами. — Виновного в злодеянии найдут, не сомневайтесь. Уж слишком тяжкое преступление, да еще против лондонцев… Его непременно раскроют.

— Хотите сказать, даже если признание придется выбить силой из невиновного?

Монгер пожал плечами.

— Я просто подумал, — ответил он, — что, быть может, вы посылали вашего слугу к кому-то еще. Может, думали, тому человеку известно о ценностях, похищенных из аббатства. К кому-то, кто…

— Убил его из страха, что его выдадут властям? Мы возвращаемся к прежнему мотиву преступления. Простите, но разве сэр Эдмунд Файк, в свете причиненных телу увечий, не объявил преступление сатанинским деянием?

— Да, но…

Возможно, Файк и Монгер вели игру; оба вышли из одного монастыря, и судья, конечно, мог быть важным источником доходов для кузнеца. Я изрядно устал от словесной игры.

— Думаете, — спросил я, — Файк несколько преувеличивает, когда заявляет, что в этом городе полно ведьм и колдунов?

Лицо кузнеца дрогнуло от улыбки, которая, вместе с его темной одеждой, свидетельствовала о преобладании меланхолического Сатурна в его гороскопе.

— Файк преувеличивает лишь в одном, — ответил кузнец. — В своем понимании колдовства.

— Вот как?

— Хотите об этом узнать?

— О чем?

— В чем состоит его заблуждение.

Я попытался уловить его взгляд, но кузнец отвел глаза, вешая на плечо мешок с инструментами.

— Сегодня базарный день. Если пойдете со мной в город, возможно, вам все станет ясно.

Кузнец тронулся в путь, и мне не оставалось ничего иного, как только последовать за ним. Легкий ветерок посвистывал в моих ушах. Уже не в первый раз после того, как я приехал сюда, во мне родилось ощущение, что события развивались помимо моей собственной воли. Словно я был шахматной фигурой и мог передвигаться только в одном направлении.

И самое ужасное то, что я не знал, какая роль определена мне, как не знал и того, кто — или что — двигало мною.

Базарный день в Гластонбери — возможно, не такой яркий и красочный, как в прежние времена, — оставался все же важным событием в жизни людей. Ряды телег, увешанных кроликами, овечьими шкурами и свежей рыбой. Бочки сидра и пива. Продавец пирогов и кузнец, торгующий лопатами и мотыгами. Все самое необходимое для Гластонбери — в эти нелегкие времена. Однако тем, кто мог позволить себе нечто большее, предлагались коричневатые заморские сласти и местное варенье.

Возле церкви Иоанна Крестителя несколько музыкантов наигрывали на стареньких флейтах и кожаных барабанах веселый сельский мотив. Никто, правда, не танцевал. Мелкие группы людей стояли в тревожной тишине под хмурыми облаками. Вдалеке слышались призывные возгласы: глашатаи и коннетабли собирали толпу.

Монгер указал кивком на маленькую, хрупкую женщину с перевязанным глазом. Она торговала с подноса засахаренными фруктами.

— Джоан Тирр, — пояснил кузнец. — Перебралась сюда года три назад из Тонтона. Торговала на тамошнем рынке, пока ее не забрали, заподозрив, что она поддерживает связь с эльфами.

— С эльфами…

Я взглянул на кузнеца. Бледный солнечный свет пролился в просвет среди облаков, словно гной из отравленной раны.

— Встретила незнакомца на рынке и подружилась с ним, — продолжал Монгер. — Пошла вместе с ним к нему… в его обитель. А когда ее нашли, она ослепла на оба глаза.

Я вздрогнул. Вспомнилась легенда из моего детства: если увидел то, что людям этого мира не положено видеть, то, вероятно, ты потерял зрение. «Не уходи далеко, — говаривала моя матушка, — иначе забредешь туда, где тебя никто не ждет, и вернешься слепым».

Должен все же признаться, что никогда не встречал человека, с которым случилось бы нечто подобное.

— К тому времени, когда она предстала перед церковным судом, — продолжал Монгер, — зрение в одном глазу восстановилось.