Девочка у моста - Арнальд Индридасон

–Ну да.

–Это было незадолго до ее смерти?

–Да.

–А вы не знаете, что это был за рисунок? Вы его видели?

–Нет. Помню только, что рисовала она очень хорошо. Этого я не забыл.

Алые языки пламени плясали в камине, когда Лейвюр поднялся из подпола с куклой в руке. Иногда темными зимними вечерами он разводил в камине огонь и садился смотреть на пламя и слушать потрескивание поленьев, погружаясь в свои мысли. Возле тагана стоял ящик, в который Лейвюр складывал хворост: частично это были сломанные ветром или специально спиленные ветки деревьев, что росли у него в саду. В общем-то, этим уход Лейвюра за садом и ограничивался. Когда-то за ним присматривала его бывшая жена, которая то и дело упрекала его в лени. Та еще гарпия.

Лейвюр принялся кидать смятые листы бумаги в огонь. Они были сухими и хрупкими, поэтому пламя пожирало их в мгновение ока, рассыпаясь искрами и хлопьями черной золы. Лейвюр не спешил: одну за другой он комкал страницы так и не изданной книги и бросал их в камин, наблюдая, как они превращаются в пепел и дым. Он видел, как написанные его рукой слова распадаются на слоги и буквы и, преобразуясь в частицы сажи, засасываются в дымоход. Дошла очередь и до оказавшегося никому не нужным стихотворного сборника: страница за страницей Лейвюр предал огню и его, размышляя о своей неудавшейся карьере поэта и том, каких ничтожных результатов он достиг на стезе сочинительства.

Откупорив очередную бутылку, он наполнил стопку и опрокинул ее, даже не поморщившись: он пил жадно и чем больше пьянел, тем больше распалялся гневом и тем сильнее становилось отвращение, которое он испытывал сам к себе. Бутылка выпала у Лейвюра из руки, и спиртное разбрызгалось ему на рубашку и на брюки. Он поспешил поднять бутылку с пола, чтобы из нее не вылилось ни единой капли напитка, еще остававшегося на дне.

Когда с бумагами было покончено, настала очередь куклы, символа несбывшихся надежд – не только утонувшей в озере девочки, но и молодого человека, вся жизнь которого была еще впереди. Куклу Лейвюр всегда хранил в подполе – с тех самых пор, как поселился в этом доме со своей семьей несколько десятков лет тому назад. А до этого он держал ее в доме у родителей, которым объяснил, откуда она взялась, и признался, что у него рука не поднимается выбросить куклу, как никчемный хлам,– хотя бы из уважения к погибшей девочке. Родители возражать не стали, расценив его поступок как причуду начинающего поэта. Впоследствии Лейвюр рассказал о девочке и о ее кукле и своей жене, которая поразилась тому, насколько он сентиментален.

Взяв куклу в руку, он оглядел ее в последний раз: всклокоченные волосы, рот, пухлые щеки. Поленья потрескивали в камине, а Лейвюр размышлял о том, что ему следовало избавиться от этой потрепанной игрушки, едва он вышел из барака, а не хранить ее у себя всю жизнь. Эти мысли роились у него в голове, и когда раздался более громкий, чем прежде, треск, и из камина вырвалась целая копна искр. Он заметил это, только когда одна искра опустилась ему на брючину, все еще влажную от алкоголя.

Не успел Лейвюр и глазом моргнуть, как огонь перекинулся и на другую ногу, и брюки на нем заполыхали. Он вскочил со стула, отшвырнув от себя куклу, которая шлепнулась на пол. Пламя поползло вверх по брюкам, а когда он наклонился, чтобы попробовать потушить огонь руками, загорелась и его пропитанная спиртом рубашка. Словно безумный, Лейвюр пытался сорвать ее с себя, что ему удалось, только разодрав ее в клочья. Одновременно он предпринимал лихорадочные попытки избавиться и от брюк, спотыкаясь и наталкиваясь на мебель по пути в прихожую. Между тем превратившаяся в лохмотья рубашка упала прямо под занавески, которые, будучи из материи, такой же тонкой и непрочной, как и только что сожженные листы бумаги, вспыхнули моментально. В следующий миг окно горело ярким пламенем. Оттуда огонь распространился по всей комнате, и пожар было уже не остановить.

Конрауду казалось, что он простоял в пробке целую вечность, но наконец ему все же удалось ее преодолеть, и, проезжая мимо места аварии, где с зажженными фарами стояла полицейская машина, он увидел, что на Миклабройт столкнулись три автомобиля. Их водители и пассажиры ругались между собой, обмениваясь обвинениями под проливным дождем. Конрауд отметил, что пострадавших вроде как не было. Затор остался позади, нормальное движение восстановилось, и Конрауд смог наконец выжать газ на полную, чтобы добраться до дома Лейвюра как можно скорее. В этот момент зазвонил его мобильник, а на экране высветился номер, который Конрауд знал уже наизусть.

–Я знаю, с кем она говорила,– начала с места в карьер Эйглоу.

–Кто?

–Мать Нанны. Маульфридюр выяснила, что она участвовала по крайней мере в одном сеансе после гибели девочки. Тот сеанс проводил медиум, который не входил в Общество эзотерики. Более того, членов Общества он по каким-то причинам терпеть не мог. Он умер много лет назад, но с нами готов встретиться его сын, у которого хранятся его документы.

–Это кто-то из твоих знакомых? Я имею в виду медиума.

–Да. Это приятель моего отца. Помню, что он бывал у нас в гостях…

–Что за черт?!– пробормотал Конрауд в телефон.

–Как, прости?

–Что тут, черт возьми, происходит?..

–В чем дело?

–Я перезвоню тебе позже!

Нажав на отбой, Конрауд немедленно набрал номер службы спасения, еще до того как затормозил перед домом. Стекла в окнах гостиной полопались от рвущегося наружу жара, а столбы пламени вздымались в вечернюю мглу. Конрауд не знал наверняка, дома ли Лейвюр, но предположил, что так оно и есть: входная дверь была заперта на ключ. Локтем Конрауд выбил стеклянное окошко в двери, просунул в него руку и дотянулся до замка. Едва он оказался внутри, как его обдало обжигающим воздухом. Лейвюр ничком лежал на полу с голым торсом и спущенными до щиколоток брюками, а вернее, тем что от них осталось: теперь они представляли собой пучки черных волокон, которые прилипли к его ногам, покрытым сильнейшими ожогами. Лейвюр был без сознания. Конрауд вытащил его через прихожую за порог и осторожно положил на тротуаре перед домом. Оглядев его, он пришел к выводу, что больше ему ничем помочь он не может. На теле Лейвюра были открытые раны, но Конрауд не осмелился к ним прикасаться из-за боязни занести инфекцию. Его ноздри наполнились запахом обожженной плоти, и его чуть не стошнило. От обгоревших ног Лейвюра еще поднимался дым.

Конрауд устремился обратно в дом, чтобы попытаться хотя бы частично потушить пламя или по крайней мере вынести наружу ценные вещи, но едва он переступил порог гостиной, как понял, что справиться с огнем ему не удастся. Признав поражение, он развернулся к выходу и в этот момент увидел потрепанную куклу, которая валялась на полу почти у него под ногами. Несмотря на то, что в этом пекле у него уже подпалило волосы, Конрауд выбежал на улицу только после того, как поднял с пола куклу.

К дому как раз подъезжали пожарная машина и «Скорая помощь». Конрауд опустил взгляд на куклу: впомещении, где сгорело все, что могло сгореть, ветхая игрушка почти не пострадала, будто в этом огненном аду кто-то взял ее под свою защиту.