Окончательная реальность - Вильгельм Зон

– У меня новости, – сказал Боббер и положил на стол конверт.

Мне сделалось тревожно. Я подошел к телевизору и выключил его. Шура был непривычно серьезен.

– Что случилось?

Он кивнул на конверт. В конверте лежали новенькие фотокопии.

– Откуда? – ошеломленно спросил я.

– Появились хорошие связи в Петербургском архиве. Да и за материалами этими уже не так следят, столько лет прошло…

На бумагах стоял гриф ленинградского гестапо. 41-й год – еще до переименования. Дрожь в руках немного унялась; я просматривал свеженапечатанные снимки.

«Протокол допроса Екатерины Витицкой, сотрудника Главного Управления Государственной безопасности НКВД СССР (Иностранный отдел), лейтенанта государственной безопасности». «Распоряжение о переводе Екатерины Витицкой в специальное учреждение лагерь „Ораниенбаум“ для продолжения следственных мероприятий». «Заключение доктора Унтермаера о проведении экспертизы честности, проведенной на аппарате полиграф (детектор лжи), подтверждающее показания Витицкой об отсутствии оперативной связи с ее мужем, предполагаемым резидентом советской разведки в Югославии, капитаном государственной безопасности Адамом Витицким». «Заключение доктора Шулле, подтверждающее заключение доктора Унтермаера. (Технология допроса с применением скополамина, пентотала и амитала (сыворотка правды)». «Распоряжение о переводе Екатерины Витицкой на общий режим содержания лагеря „Ораниенбаум“.

И, наконец:

«Акт об изъятии младенца № 67948».

Я тупо смотрел на Боббера.

– Вот еще, – сказал он и протянул бумажку, – акт приемки младенца, за тем же номером 67948, Готенбургским спецприемником тогда-то и тогда-то.

– После войны она пыталась искать. Я видел запросы в архив, много. Когда-нибудь скопирую, передам, но в те годы все это было бесполезно, такая информация не выдавалась. Вот так. Вот так.

Голова распухла. Екатерина Витицкая, значит, моя мать. Адам Витицкий, стало быть, мой отец. Оказывается, не только сын Абрам назван в честь деда, но и сын Адам. Бред какой-то! Бред! Моя потерянная мать, хранительница рукописей романа, прототипом главного героя которого оказывается папаша моего тестя, а я втянут в странную круговерть событий вокруг этого самого романа. Пора что-то делать. Пора разобраться.

– Где могила матери? – спросил я.

– Под Питером, в Павловске, – ответил Боббер.

– Хорошо, надо ехать, пойду собираться.

Перед отъездом я решил еще раз встретиться с Солженицыным. Политика меня больше не волновала, мне просто хотелось выслушать его мнение о пусть плохонько, но все-таки проделанной работе. Кроме того, необходимо вернуть ему крюковский архив. Потратив кучу денег на ксерокопии, я упаковал оригиналы, взял такси и отправился к Солженицыну.

– Вы знаете, – сказал он, ознакомившись с моими набросками, – я тоже поначалу думал, что автором «Тихого Дона» Крюков быть не может. Слишком мягкий, пустоватый, а то и слащавый. Слащавость в пейзажах, кстати, и в самом «Тихом Доне» осталась. Но постепенно, знакомясь со всем, что Крюков напечатал, что заготовил, я свое мнение изменил. Места отдельные рассыпаны у него во многих рассказах почти гениальные. Только разводнены. Когда же я некоторые лучшие крюковские куски стянул в одну главу – получилось ослепительно, глаз не выдерживает. – Солженицын заварил чай. – Шолохов не просто взял чужое, он испортил: переставил, изрезал, скрыл.

Я слушал, впитывая каждое слово. Теперь для меня стала важна любая деталь, любая интонация.

– Согласен, в романе нет единой конструкции. Нет соразмерных пропорций – это сразу видно. Вполне можно поверить, что управлялся не один хозяин.

– Мне кажется, вы должны захватывать шире. Весьма перспективно, если вы найдете и докажете, что в романе нижнедонской, а не верхнедонской диалект присутствует. Надо прямо по главам искать, отслаивать текст истинного автора. И вообще, взять бы себе задачу: кончить работу воссозданием, реконструкцией, если хотите, изначального текста романа! – Солженицын был воодушевлен.

– Боюсь, Александр Исаевич, вы переоцениваете мои возможности.

– Постарайтесь Вильгельм Павлович, у вас есть хватка.