Крестовый отец - Александр Логачев

— За что попал?

— Неправильно дорогу переходил, — беспечно ответил Антон и еще шире разул глаза на взорвавшуюся буйным хохотом хату.

По прикидкам Антона он угодил в типичный квест. Вроде «Ларри». Где тоже общаешься преимущественно с босяками и отребьем городского дна. Правильный ответ — живешь, проходишь дальше, получаешь артефакт. Неправильный — не проходишь, а то и теряешь одну из жизней.

Наверное, кого-то это должно волновать. Поскольку мое пребывание на этом чате не продлится дольше двух-трех дней, мне можно не слишком заморачиваться. Досмотрю свои полтора глюка новых и оригинальных впечатлений, отчитаюсь по заказу и — домой.

Антона не слишком занимали проблемы сокамерников. Он не беспокоился. Каким-то местным экзотическим способом сюда сейчас подгонится мейл оставить новичка в покое. Ведь Антон на вид симпатичное, а на самом деле самое страшное, самое секретное оружие Рейха. Гораздо больше подтачивало душу другое.

При квесте рекомендуется экстази. Вот от чего бы Антошка сейчас не отказался. Но провожавший в «Углы» спеца по электронным наворотам инструктор сказал твердое и однозначное: «Ни-з-зя!».

Пока захлебывалась гоготом вся камера, Скок молчал. Скок размышлял и хмурился. Или этот дохлик совсем крейзи, или позволил себе приколоться над ним — над Скоком?!

— Варгань прописку, Скок! — лениво дал отмашку Ильяс.

— Ты марафетчик? — прикидывая, с чего начать жестокий ритуал, абы что спросить, поинтересовался Скок.

Но тут набатом застрочила батарея. Сигнал шел то ли из соседней камеры, то ли через одну. Батарея требовала ответа.

— Ответь, что после… — уже начал Скок задавать подначный вопросец, но батарея изрыгала квакающие мешающие звуки, призывая на неотложный сеанс тюремной связи, — Ладно, — скрипнул желтыми от чифиря зубками Скок, — Стой здесь и никуда не уходи.

«Ага, типа грибковый местный юмор, — подумал Антон, — Понимаем.»

Скок, прихватив со стола кружку, подгреб вразвалочку к батарее. Бамкнул пару раз по железным ребоам кружкой в смысле — вызов принят, прижал кружку к батарее и заорал в днище, чуть это днище не облизывая:

— Сорок вторая на проводе! Сорок вторая слушает! — а дальше уже прижался к днищу кружки ухом, как доктор к впалой груди больного.

Батарея поведала ему нечто такое, что Скок крепко переменился в лице. Под общее гнетущее молчание подчапал к Ильясу, привстал на нижний ярус и отшелестел новость рыбьим шепотом.

И тут случилось совсем уж небывалое. Ильяс сам, не кто-нибудь, а сам Ильяс, по горильи вальяжно сполз со второго яруса, бормоча насуплено под нос:

— Плохие люди. Веселья не дают! — сгреб матрас с нижней шконки и выложил в проход. И кивнул на освободившееся место Антону, — Здесь кантоваться будешь, — и без каких-либо объяснений забрался обратно.

Антон, как само собой разумеющееся, протопал вперед и раскатал матрас на непоследнем месте.

— Скучно, урки. Душа карнавалу просит. А чем мы хуже, чем в Бразилии? Скок, найди волну постебнее и вруби погромче! Сухарчик, твой на выход! — прогундел Ильяс голосом малость более сердитым, чем обычно.

Человек со странным прозвищем Сухарчик вылез из-под нар и вышел в проход. Скок, уже типа забыв про Огненного пилота, крутил колесо настройки. Приемник, занимающий почетное центровое место на посудной полке по-змеиному шипел, трещал, подсвистывал, выплевывал обломок мелодии или ди-джейский взвизг и вновь захлебывался шипением.

— Во, ништяк! — радостно осклабился Скок. — «Шансоныч»! Подо все ихнее, Ильяс, карнавалина набухает! Сготовься, Сухарчик! — в сторону растыкивающего нехитрый скарб Антона он старался не оглядываться, будто стеснялся.

Закончилась реклама, убеждающая купить кирпич, и пошло инструментальное вступление. Под него, поправив замотанные изолентой очки, долговязый Сухарчик описал кружок, подняв кверху руки и шевеля пальцами.

Приемник грянул заводную цыганщину:

— Ветер по чистому полю

Легкой гуляет походкой.

Сухарчик передернул плечами, невыразительно свистнул и замолотил по воздуху руками, ногами выкаблучивая нечто чечеточное.

— Спрячь за решеткой ты вольную волю,

Выкраду вместе с решеткой!

Сухарчик принялся выбрасывать перед собой длинные ноги, успевая хлопать под ними в ладоши.

«Чума», — подумалось Антону.

— Вприсядочку! — потребовал Ильяс.

Приемник накручивал надрыв:

— Выглянет месяц из дома,

Спрячется за облаками.

Сухарчик беспрекословно пошел вприсядку, то есть опустился на корточки и начал переваливаться гусином шагом, умудряясь через шажок кое-как подскакивать.

— На пять замков запирай вороного,

Выкраду вместе с замками.

Обитатели камеры, тоже разом забыв про Огненного пилота вовсю прихлопывали в такт, присвистывали, подбадривали «Жги! Наяривай! Гуляй, Расея!»

«Вот оно — попрание человеческого достоинства», — Антону сделалось тоскливо.

— Где за какими горами

Скрылись туманные дали?

Очки Сухарчика давно уже болтались на груди, удерживаемые предусмотрительно примотанной к дужкам веревкой. Плясун сейчас выдавал лезгинку, похожую на утреннюю гимнастику.

— Спрячь за горами цыгана гитару,

Выкраду вместе с горами.

На последнем куплете:

— Знал я и бога, и черта.

Был я и чертом и богом —

к Сухарчику присоедилось нечто, невесть откуда выскочившее: в цветастой юбке, голубом платке и с плохо выбритой харей. И плавно закружило вокруг танцора, кокетливо поводя плечами.

— Спрячь за высоким забором девчонку,

Выкраду вместе с забором.

Най, лай!

Ла-ла-лалай!

Ла-ла-лай-ла-лала-лай!

Пот заливал коричневую рубашку Сухарчика, застегнутую на все пуговицы до горла. Но танцор честно отплясал до последнего аккорда.

— Эй, Сухарчик, лови! Заработал!

От воровской шконки прилетела пачка печенья, которую Сухарчк ловко поймал на лету, по-концертному поклонился Ильясу и полез на свое место под нары.

— Скучно, урки! — потянулся на койке Ильяс. — Чего бы еще придумать?

И как раз под завявшее настроение Ильяса приемник выдал песню с грустинкой:

А в таверне тихо плачет скрипка,

Нервы успокаивая мне,

И твоя раскосая улыбка

В бархатном купается вине…