Крестовый отец - Александр Логачев

— Можно вам задать вопрос?

— Да бога ради.

Как же не оказать любезность частному лицу, желающему оказать безвозмездную помощь.

— Туберкулезников хватает?

— Спрашиваете! — воскликнул доктор, удивившись столь наивному вопросу.

— А чего ж их в больницу не определяют? Заразная болезнь, потом по городу разносят.

— Тюремная больница у нас, голубчик, одна, вот почему. И она старая, маленькая, тесная. Забита всегда под завязку. Вот пусть соберутся ваши милосердные частные лица, сбросятся и выстроят еще больницу, а лучше сразу две, тогда станет полегче.

— А совсем шклявых, кто в последней стадии, хотя бы для них-то можно топчан найти?

— Их стараемся определять в стационар, — твердо сказал лепила.

— Но я смотрю, сидят доходяги доходягами, одной ногой в могиле, кашлем душатся. — Шрам маячил в центре смотровой, руки в карманах. Типа ходить кругами мимо шкафчиков, из которых вдруг чего зек возьмет и сопрет, не следовало. Дубак полезет с острасткой, помешает интересному разговору.

— А вы думаете, они обращаются? — воротя фотокарточку куда-то в сторону, сокрушенно покачал головой доктор. — Сами себе поставить диагноз они не могут. Дохают в камерах, на что-то надеются, непонятно на что.

— Вчера человек один умер, у него тоже был тубик. Вчера утром, помните?

— Да, был вчера один чахоточный.

— У него болезнь в последней стадии или не в последней?

— В последней.

— День до этого я с ним свиданькался. Доходяга, конечно, но встречал я похуже людей и то еще долго пыхтели. А тут раз и кинул человек ласты, в смысле умер. Не похож, он, по-моему, был на того, кто завтра должен умереть.

— А насколько он по-вашему должен быть плох? Не знаю как день назад, но ко мне его привезли в виде мешка с костями. Живот прилипал к спине. А кожа-то…

Поискал глазами. Отыскал на столе желтый листок какой-то рекламки, поднял ее, потряс.

Вот такого цвета. Это, батенька, последняя стадия и есть. Когда и в стационаре уже не всех вылечить можно, а уж здесь. Знаете, голубчик, в духоте и тесноте еще более крепкие люди могут в одночасье скончаться, мгновенное удушье и адью, а ваш… кто он вам там… совсем плохой был.

Чем-то особенным прилипла к зрачкам Сереги рекламная малява. Две мыслишки зацепили Шрама. Первая — шкурная. Панас кончился, а ведь недвусмысленно знал Панас, на какой зоне кормил гнус Шрам. И может быть даже был в курсах, что с той зоны Шрам в рывок отвалил. Поспрошали бы Панаса любопытные следаки, а потом бы сверили начерпанное дерьмо с личным делом Сереги. И вот уже в проруби всплыла бы неувязочка — по досье Шрам чист перед законом по прежним годам, а тут живой свидетель на такие бумажные слова крест клеит.

И ради звездочки на погоны какой-нибудь ушлый следак пошел бы землю трахать-колотить, запросы рассылать. Врядли бы он дохрючил, что Шрам за стирку прежней биографии два лимона зазеленил. Но что-нибудь опарышевое надыбать мог запросто.

Вторая мыслишка попроще. Что и сам Серега по лезвию пляшет. За его шкуру засланы бабки, и кто-то их врядли мечтает возвернуть в зад. Где нибудь, может, на камере, может, в какой служебке, а может, и здесь, на больничной койке засел отвязанный боец, для которого слова «Шрам» и «труп» не отличаются по смыслу. Мыслишки покрутились и улетели на хутор бабочек ловить.

— Знаете, — глядя, как задумчиво жует глазами Шрам желтую рекламку, произнес доктор, — я вам как медик скажу, вашему… э-э… знакомому повезло. Не жилец он был, не вытащили бы его и в больнице, а вот намучиться мог. Наверное, нам всем того можно пожелать — быстро и безболезненно уйти…