Первая леди города, или Между двух берегов - Марина Крамер

– Знаешь, я всегда об этом думал и боялся, что так будет – надавят через тебя и вытрясут из меня все. И это очень страшно, права ты, киска, поэтому и прошу тебя – уезжай! Пусть все уляжется, потом вернешься. Я боюсь потерять тебя, никогда так не боялся ни за кого, даже за себя не боялся, как за тебя. Посмотри, что они с тобой сотворили, и ведь не побоялись, легаши поганые! Женщину изуродовать – это ж только подумать! – Он навис над Мариной, как скала, и горячо заговорил: – Уезжай, прошу тебя, не доводи до греха! Побудь с Малышом, отдохни, подлечись немного, потом давай команде твоей еще одни сборы замутим за границей, подъедешь туда, посмотришь! Киска, я тебя умоляю – согласись!

Она коснулась его лица здоровой рукой, погладила, он перехватил руку и стал целовать ее, потом взял лицо в ладони и коснулся губ:

– Что мне сделать, чтобы ты согласилась?

– Просто отстань.

– До чего ж ты стерва упертая! – вздохнул он, вытягиваясь рядом с ней. – Как Малыш прожил с тобой столько лет, а? Я не смог бы.

– Поэтому ты и не мой муж. Давай спать.

Дня через четыре рано утром позвонил Розан и посоветовал включить телевизор. То, что там вещали, привело Коваль в восторг – новоявленный отец расписал кровавую драму такими красками, что Гордеенко и Климову впору было повеситься. Да и съемки были впечатляющие – каждый синяк, каждая ссадина были видны отчетливо, а крупный план лежащей на одеяле руки в гипсе был просто потрясающ.

– Постарался родитель, зализывал, как мог! И как тебе? – спросила Марина у Хохла, выключив телевизор.

– Нормально. Особенно послесловие – специальный корреспондент Виктор Коваль!

– Да я не про то! – отмахнулась она. – Ты про тему скажи.

– А что? Ничего не убавил и не добавил, все, как ты говорила. Только тебе от этого хуже будет, я думаю – озвереют шерстяные совсем, канал-то почти центральный, популярный.

– Я пока посижу дома, сильно высовываться не буду, проскочим как-нибудь. Боюсь только одного – что папанька теперь возомнит, что вправе претендовать на общение, а мне это не сгреблось. – Марина закурила сигарету, повертела ее в пальцах, задумчиво глядя на тлеющий кончик.

– Не бери в голову, сюда не сунется, а в офис не пустят, – успокоил Женька. – Идем завтракать, Дашка звала уже.

– Что ж так болит-то все? – спускаясь вслед за ним по лестнице, пожаловалась она. – И нога как деревянная.

– Вот, про ногу, кстати, – я ж тебе массажиста нашел, надо позвонить, пусть начинает прямо сегодня, чего тянуть? – отозвался Хохол, подавая ей руку и помогая сойти на пол – нижняя ступенька была намного выше остальных.

– Ой, да толку-то?

– Там будет видно.

После завтрака Коваль полежала немного на диване в гостиной, чего не делала давно – считала неприличным возлежать на гобеленах ручной работы, барство какое-то. Но сегодня изменила своей привычке и растянулась во весь рост, зачем-то начав вспоминать свое детство.

Особенно вспоминать, правда, было нечего – вечно пьяная мать, всклокоченная и в засаленном халате, какие-то козлы всех возрастов, сменяющие один другого на обшарпанном диване в зале, батарея водочных бутылок на кухне, где очень редко пахло домашней едой. Пока не выгнали с работы, мать таскала домой еду из ресторана, там повара, жалея ее девчонку, совали кое-что потихоньку, а когда за пьянки и систематические прогулы ее уволили, то Марину нередко кормила соседка, пожилая тетя Наташа. Она же помогала девочке иногда делать уроки, заплетала косички перед походом в школу, которую Марина не прогуливала никогда, хотя контроля не было никакого. Ей и в голову не приходило, как многим одноклассникам, что можно засунуть портфель под лестницу и рвануть в парк или в кино, а то и просто пошататься по улицам. И еще одно правило Марина соблюдала свято – никогда не ночевала вне дома, никогда, как бы шумно и пьяно ни было у них в квартире. Она запиралась в своей комнате на замок и спокойно ложилась спать, прекрасно зная, что к ней никто не войдет – ей ничего не стоило вцепиться зубами в руку, протянутую в ее сторону. Когда Марина стала постарше, ее внешность стала предметом головной боли – маменькины кавалеры пытались подкатить к ней, и она научилась держать оборону, пуская в ход все, что под руку попадалось. Дураков приставать к психованной малолетке резко поубавилось, когда Марина разбила голову дяде Саше, директору винного магазина. Эта байка разошлась по всему двору моментально и передавалась из уст в уста несколько лет. В школе тоже проблем не было – училась она хорошо, видимо, папенькины гены пересилили мамашино пьянство, у учителей не возникало вопросов ни по занятиям, ни по поведению. Возможно, причиной этого было еще и то, что однажды Марина услышала, как в разговоре две преподавательницы обсуждают ее будущее.

– Коваль? – сморщив нос, говорила англичанка, молодая, противная девица, считавшая себя верхом совершенства, а всех остальных представителей человечества третьим сортом. – Ну, с этой все ясно – либо по рукам пойдет и сопьется в конце, как мать, либо отхватит богатого мужика и вцепится в него, на содержание сядет. Если не совсем дура, конечно.

– Зачем вы так, Анна Алексеевна? – попыталась заступиться математичка. – Девочка живет в таком аду, что ее можно только пожалеть! И при этом учится прекрасно и поведением не выделяется среди всех. Да, у нее очень броская внешность, но ведь это не повод предполагать, что из нее вырастет что-то неприличное.

– Ой, да прекратите вы, Наталья Анатольевна! С такой-то внешностью ей дорожка проторена! – отмахнулась англичанка. – Вы посмотрите, как она ходит, как смотрит на всех – просто королева некоронованная! В ее-то возрасте! А дальше что?

Марину взбесили эти слова англичанки. Вот ведь вобла крашеная! Нет такой силы в мире, что заставит ее, Марину Коваль, пойти по рукам. Она слишком себя любила и ценила для того, чтобы позволить какому-то козлу считать себя своей собственностью. С этого дня Маринина голова вздернулась еще выше, походка стала еще более вызывающей, а поведение совершенно безукоризненным – она не подпускала к себе никого из толпы мальчишек, готовых на все, лишь бы красавица Коваль удостоила их своим вниманием. Девчонки ненавидели – на ее фоне все смотрелись бледными курами, хотя были значительно лучше одеты, а кое-кто носил в ушах золотые серьги – вещь по тем временам запредельную. Марина не обращала внимания, ни с кем не общалась и не сближалась. И только в пятнадцать лет, познакомившись с Денисом Нисевичем, она немного расслабилась и позволила себе какие-то проявления чувств. Красивый, взрослый, как казалось ей тогда, парень окружил Марину заботой, всегда встречал из школы, провожал на работу, если смены совпадали, то прибегал к ней в отделение. Марине было приятно его внимание, она никогда не видела такого раньше, никому не была нужна. Денис не склонял ее к занятиям сексом, понимая, что она малолетняя, только целовались они часами, и это Марине тоже нравилось. Когда он ушел в армию, она снова осталась одна – мать не в счет, ее уже и человеком-то трудно было назвать. Марина писала ему письма, он отвечал, просил дождаться. Она дождалась. Они поступили в институт, он по армейской льготе, а Марина по золотой медали, учились в одной группе. Он был намного способнее, помогал, натаскивал по многим предметам. В постели они оказались только на втором курсе, после сдачи зимней сессии группа устроила вечеринку, и Денис уговорил присоединиться, раньше Марина всегда отказывалась, а тут… Он был в шоке, когда выяснил, что он у нее – первый.