"Сивый мерин" - Андрей Мягков

— Ну — ты… ну спасибо, вот это — да-а, спасибо… — Мерин замялся, назвать такого человека «Галей» язык не поворачивался. — Спасибо, Галеонкарант.

Теперь Галя чуть не упал со стула.

— Ну ты даёшь, угрозка. Наповал! Немыслимо! Я ж тебя теперь никогда не забуду, ты первый после отца с матерью. Даже, говорят, священник упёрся, когда крестили: не богохульствуйте, не бывает такого. Это тебе майор, что ли? Или биографию изучил?

Сева расхохотался, на душе вдруг сделалось легко и беспроблемно.

— А меня знаешь как зовут? Сивый Мерин.

Галя посерьёзнел.

— Не ври!

— Честное слово. По паспорту — Сева, но так меня только бабушка зовёт, она очень деликатная, а все остальные — Сивый. Сивый Мерин.

— А Мерин — фамилия, что ли?

— Ну.

— Что ж родители — совсем, что ли? Не соображают? Ненормальные?

— Не знаю. Я их не застал.

Пауза была недолгой, Галя проявил себя неплохим психологом.

— А у меня и отчество есть. Сегелахорович. Галеонкарант Сегелахорович Месхиев. Русский по паспорту.

И он залился продолжительным звонким дискантом.

_____

Заведующий таксомоторным парком Яков Семёнович Студнев встретил Мерина с преувеличенным радушием: можно было не сомневаться — представители правоохранительных органов не самые желанные гости пожилого хозяина неуютного кабинета. Он усадил посетителя в кресло, открыл холодильник, достал бутылку боржоми и виновато улыбаясь и зачем-то постоянно кланяясь, забе́гал из угла в угол в поисках чистого стакана.

— Извините, как говорится, не ждал. Ничего покрепче не уберёг — контингент нецеремонный — после смены вынь да положь. А водичка не переводится: жажда — профессиональное состояние мастеров баранки, сам в прошлом не безгрешен.

Он коротко хихикнул, предлагая гостю непринуждённый характер беседы, но, не дождавшись должной с его стороны реакции, полез к кнопкам селектора.

— Сейчас что-нибудь нарисуем, no problem. Раечка, сделайте, пожалуйста, два чистых сосуда.

Сева достал удостоверение, но Яков Семёнович категорически замахал руками.

— Ни-ни-ни, ни боже мой, какие доказательства, у вас, молодой человек, извините, на лице всё написано, обмануть — не ваша стихия. Это я вам говорю, — он сделал жирное ударение на местоимении «я» и, ткнув указательным пальцем себя в грудь, повторил, — я, у которого внук старше вас вдвое, примерно. Как вы сказали номер? У-451-НТ? Никаких проблем. No problem, как говорят наши недавние идеологические недруги. Сейчас нарисуем в лучшем виде. Pikches on the best! Иностранщиной вот на старости лет увлёкся, не было у бабы хлопот. Раньше не потакали, космополитизм усматривали, а теперь пожалуйста — хоть иврит, хоть идиш — не посадят. Голова, правда, уже не та, слово в сутки — это максимум, но ничего, через год 365 в кармане. Шекспира в подлиннике не потяну, конечно, а в торговой точке вороватой нахалюге отвечу — мать родную как звать забудет.

Он говорил беспрерывно, суетился, делал одновременно несколько дел и, казалось, самое нежелательное для него — это пауза, в течение которой посетитель мог бы задать вопрос.

Сева глянул на часы, десять. Можно, пожалуй, и расслабиться, попить водички, порасспрашивать — вдруг чего обломится неожиданно, всяко бывает. Но нет, не похоже, уж больно всё очевидно — как на ладони, очевиднее только насморк при ОРЗ: сын в Америке на постоянном жительстве; внук-вундеркинд в каком-нибудь Йельском университете потрясает сообразительностью тамошних профессоров; жена умерла (притом недавно, тому много свидетельств, взять хотя бы внешнюю запущенность, многолетнюю вмятину от обручального кольца на правом безымянном), а сам в поте лица всеми доступными способами извлекает выгоду из занимаемой должности, не гнушаясь, вероятно, при этом и нарушением законодательства. Ну и что, Господи, не убивает же, не насилует, тоже мне преступление в наше время — нарушить закон, исполнение которого обрекает человека в лучшем случае на нищенское существование. Мало того, что всю жизнь трубил, не разгибая спины, мало того, что в свои сильно пенсионные годы пытается обеспечивать родных куском хлеба, хотя мог бы преспокойно играть в подкидного дурака где-нибудь на Брайтон-Бич или пожинать снопики удачи в игровых хоромах Атлантик-Сити, так он ещё должен прятать глаза и дрожать от страха перед каждым бесстыдным представителем властного катка, подмявшего под себя всё его поколение.

Севе вдруг до височной боли стало жаль этого юркого, сморщенного человечка.

— Вы мне только дайте его телефон, а я уж сам…

— Ни-ни-ни, ни боже мой, не волнуйтесь, сейчас нарисуем.

Яков Семёнович зачем-то подбежал к окну и привстал на цыпочки.

— Ну вот, дело, кажется, упрощается, дома Авдеич, а если неудача — мы его с линии вынем, и чтоб как лист перед травой. — Он придвинул к себе телефон, близоруко щурясь, стал набирать номер. — Он у нас молодец, за пятьдесят, а годовалый наследник и, по моим наблюдениям, второго ждут. Что она в нём нашла? Не Аполлон — сами увидите, мат-перемат — тюремная привычка, до денег жадный, как голодный еврей до мацы. А разница знаете какая? Лет тридцать, чтоб не соврать. Бывает такое? Красавица, фигуру на заказ делали, импортный вариант, как глазищи опустит, как ресницами грудь прикроет — всё, любой банкир у ног вместе с банком своим. И что вы думаете? Никому, кроме своего Авдеича! Никому! Уж наши шоферюги, извините за подробности, с разных сторон подъезжали, не рубахи-парни, поверьте — глухо: стоп токинг, как говорят англичане, готтинг ё хянд. Вы по-английски говорите?

— Немного.

— Ну вот, — почему-то не обрадовался заведующий, — а я, дурак, хвастаюсь. Любонька! — он наконец дозвонился. — Это Студнев. Где твой уголовник? Ах вот как, жаль. Ладно, нарисуем что-нибудь. Нет-нет, ничего страшного, не боись. Сама как? Ну и слава богу, а то, сама знаешь, население России уменьшается, так что не тяни, будь умницей. Тёзке привет.

Он повесил трубку, скроил на лице удручённость, приник к селектору.

— Раиса! Не понял юмора! Я просил два чистых сосуда! А стакан — это что, уже не сосуд? С ума можно сойти. — Он закатил глаза и сморщил лоб так, что густые брови соединились с остатками волос на голове.

— Теперь слушай, Рая, задача усложняется: позвони в диспетчерскую, пусть найдут на линии Авдеича и срочно ко мне. — Неожиданно он обмяк в кресле и уронил голову на грудь. — Рая, ты устала. Не ты ко мне, а Авдеич. Срочно. Ко мне. Ав-де-ич. Напиши на бумажке. Нет, напиши, я настаиваю. Его ждёт товарищ из МУРа. Написала? Отдыхай.

Он положил трубку на рычаг, набрал в лёгкие воздух и шумно выдохнул, дробно шлёпая губами.

— Сейчас нарисуется, живой или мёртвый.

_____

Часы на кухне пробили какое-то количество раз, но сколько — Дима сосчитать не успел. Он по возможности незаметно ущипнул себя — всё верно: никакой это не сон и не обморок, а самая что ни на есть примитивная явь — нормальный оборотень. Захотел поговорить, сошёл с фотографии, сидит на диване в ногах. Надоест — исчезнет. Что тут непонятного? Испуг прошёл так же неожиданно, как и накатился.