Умелая лгунья, или Притворись, что танцуешь - Диана Чемберлен

– Раз уж ты спросила, – ответил он, – то да, неприятно. Заметь, что твой папа никогда его так не называет. Как и твоя мама, и сама Амалия.

– А откуда же я тогда узнала, как он называется? – озадаченно спросила я, осознав, что он прав. Мама и папа никогда не использовали этого названия.

– Ну уж, не мне называть имена соучастников, – усмехнулся он.

«От бабули, – подумала я, – от тетушек, дядюшек и их отпрысков».

– Извини, – сказала я, – я не буду больше пользоваться этим названием.

– Благодарю. – Он повернул ко мне голову, и на сей раз я определенно увидела его улыбку. Вновь сосредоточившись на дороге, он добавил: – Я бывал в некоторых так называемых невольничьих хижинах.

– Что ты имеешь в виду?

– Бревенчатую хижину в окрестностях Хендерсонвилля.

– В том городе живут твои родные, – вспомнила я, он и раньше упоминал при мне Хендерсонвилль.

– Правильно. В западной части Северной Каролины было мало рабов, поскольку там не особо занимались сельским хозяйством, – пояснил он. – Но мой прапрапрадедушка вместе с пятью собратьями по несчастью числился собственностью одного богача из Хендерсонвилля. Они обслуживали главным образом большой дом и конюшню и с моим пращуром еще обращались лучше всего. – Он глянул на меня. – Может, догадаешься почему?

– Потому что он лучше всех работал?

– Нет, вряд ли, – со смехом ответил он и, вдоволь насмеявшись, наконец добавил: – История гласит, что он был сыном хозяина.

– Сыном?.. Ого, круто! – потрясенно воскликнула я.

– Его научили читать и писать, практически нарушив закон, но к счастью для его собратьев, поскольку все мы поняли, как важно получить образование. Когда мой прапрапрадедушка освободился от рабства, то хозяин отписал ему ту самую невольничью хижину и тридцать акров земли. Поэтому у нас там есть родовое гнездо, прямо как у вас здесь, только поменьше. Моя мама и сестры, тети и дядя – все живут там. Я появился на свет в одной из тех хижин. – Он опять глянул на меня и добавил: – Хотя мы никогда не называли ее «невольничьей хижиной», мы называли ее домом.

Я попыталась представить, что Расселл вырос в Моррисон-ридже – типичном родовом гнезде, совсем как его собственное.

– Твоему прапрапрадедушке очень повезло, – заметила я, размышляя, как же обращались с другими рабами.

– Да, ему крупно повезло, – согласился Расселл и, помолчав, добавил: – А вот его маме, вероятно, не очень.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду, а когда в итоге догадалась, не знала, что и сказать. Мы подъехали к Адскому провалу, и Расселл переключился на первую передачу. Я дождалась, когда мы закончим спуск, чтобы сменить тему на ту, что тяжким грузом лежала у меня на душе.

– Как ты думаешь, мой отец счастлив? – спросила я.

– Счастлив? – Вопрос явно удивил его. – А почему ты спросила?

– Слова бабули заставили меня задуматься. Она сказала, что он подавлен и… просто я никогда не замечала его подавленности, и вот подумала, что он, возможно, скрывает от меня свои трудности.

Расселл сидел тихо, его руки скользили по рулевому колесу. Мне не понравилось его молчание. Мне хотелось сразу услышать от него, что мой отец вполне доволен своей жизнью. А вместо этого Расселл все молчал.

Я уже собиралась повторить вопрос, когда он наконец заговорил.

– У твоего папы, Молли, не жизнь, а сущий ад, – сказал он, свернув на нашу подъездную дорогу и выключив мотор. – Давай просто делать все возможное, чтобы жизнь доставляла ему удовольствие. – Он внимательно посмотрел на меня. – И ты, Молли, именно тот человек, который доставляет ему самое большое счастье. Не забывай об этом.

* * *

Когда мы с Расселлом вошли в дом, собрание уже закончилось. Гости ушли, и я услышала, как папа поет в своей спальне. Раньше он часто пел любые, пришедшие ему на ум песни, катаясь на коляске вокруг дома, но внезапно я осознала, что давно не слышала его песен. Он горланил сейчас песню «Таков твой предел», обычно исполнявшуюся рок-группой «Иглз». Я взглянула на улыбнувшегося мне Расселла.

– Он неподражаем, – произнес он.

Направляясь в родительскую спальню, я слышала, что мама прибирается на кухне. Папа лежал на кровати, голова приподнята на пару подушек, а тело, как обычно, недвижимо. Когда я вошла в комнату, он оборвал песню на половине строки.

– Привет, Молли! – сказал он, кивнув на узкую свободную полосу кровати, и я присела – осторожно.

Как-то раз, пару лет назад, я умудрилась плюхнуться прямо на его мочеприемник, устроив жуткий беспорядок, с уборкой которого пришлось мучиться Расселлу.

– Как вы развлекались с бабулей? – спросил он.

– Хорошо, – ответила я. – Посмотрели запись с Дорианной и кино. – Я не стала упоминать о записи его танца, но спросила: – А как закончилась история Дорианны?

– Великолепно, – ответил он. – Она стала искусной притворщицей. Таковы зачастую стеснительные дети, а все потому, во‑первых, что слишком много воображают себе. Какое кино вы смотрели?

– «Окно во двор».

– Ах, отличный фильм! Мне нравилось его смотреть, ведь герой Джимми Стюарта там тоже привязан к инвалидному креслу. По крайней мере отчасти. Однако травма не сделала его беспомощным.

– Точно, – признала я.

– К тому же Хичкок там весьма мудро подмечает семейные ценности. – Папа приподнял брови. – И безусловно, оригинален феминистский ракурс героини Грейс Келли.

Я застонала.

– Твоя критическая разборка так прозаична, что начисто лишает героев и комедийности, и лиричности, – застонав, заявила я.

– Ох, неужели правда? – Он рассмеялся. – Не думаешь ли ты, что твоя мама слегка похожа на нее?

– На кого? На Грейс Келли? – недоверчиво уточнила я, но уловив его мысль, рассмеялась.

Стейси говорила мне, что самой большой эрогенной зоной является мозг. Может, единственным органом сексуальной активности у отца остался именно мозг, и если ему хочется представлять Грейс Келли, глядя на мою маму, то я не собираюсь разрушать его фантазии.

– Немного, – согласилась я и, положив руки на колени, спросила: – Ну а как прошло ваше собрание?

– Собрание было… омолаживающим. – Он улыбнулся.

Он и правда выглядел помолодевшим.

– А с какой стати на него приехали Дженет и Питер с Хелен? – спросила я.

– Видишь ли, – ответил он, – иногда полезно, в целях объективности, учесть мнение посторонних людей.

– Так дядя Тревор отказался от идеи продажи земли? – уточнила я.

– В общем, Тревор по-прежнему продолжает дурить, но не будем думать об этом сейчас. Приляг рядом и спой со мной, ладно? – Он кивнул на мамину половину кровати. – Выбери какую-нибудь благозвучную песню «Иглз» и запевай.